Взгляд Одрис опять сверкнул озорством:

– И так как я знаю, что тебя никогда не убедить разрешить мне скакать одной, то ты можешь отправить к сэру Вальтеру посыльного, чтобы тот сообщил ему о тебе.

– Ты можешь приказать мне покинуть тебя, – заметил Хью, не поняв, что это – шутка или испытание его, а если это испытание, то для чего? – У меня нет над тобой власти.

– Но я не хочу, чтобы ты покидал меня, мой голубоглазый единорог, – ответила Одрис. – Я хотела бы узнать, что для тебя лучше.

Это была правда, и хотя Одрис уже была предупреждена о том, что предвидение таит зачастую опасность, она не представляла себе, насколько опасным может оказаться близкое знакомство с Хью до первого дня начавшейся разлуки.

День, проведенный вместе, был полон радости. Никогда Одрис не ощущала такой свободы в обществе своих сверстников, кроме Бруно, и было нечто особенное, когда она была рядом с Хью. Она любила Бруно, но каждый раз, когда взглядом встречалась с блестящими глазами Хью, ее охватывало сильное волнение.

В аббатстве, подкрепив души и тела, Одрис предложила Хью свои услуги в качестве писаря, чтобы сэр Вальтер получил более полное и точное объяснение, чем устный пересказ. При этом из разговора выяснилось, что как Хью, так и Одрис умеют читать и писать, а это было необычно для женщины или простого оруженосца, и пролило свет на судьбу и воспитание того и другого. Одрис рассказывала, потому что глубокий интерес Хью был для нее новой удивительной неожиданностью; а желание Одрис знать все о Хью вызывало у того и боль, и радость, но когда он незамысловато рассказал ей о себе, то почувствовал облегчение. Хью полагал, что Одрис догадывалась о многом и раньше, но как приятно было сознавать ее осведомленность в том, что у него не было отца и ближайших надежд, и что ему не о ком заботиться.

Итак, Хью сам написал записку сэру Вальтеру, в которой указал, что Одрис отказалась вернуться в Джернейв, а также отказалась послать за охраной из крепости или остаться в Хексеме. Он объяснил ее решение тактичными фразами и добавил, что, учитывая существующие обстоятельства, считает своим долгом остаться с ней, дабы не допускать, чтобы она скиталась в одиночестве. Если же сэр Вальтер покинет Джернейв, прежде чем он вернется, писал Хью, то он, как только сложит с себя ответственность, последует за отрядом короля.

– Лучше напиши «ношу», – дразнила Одрис, заглядывая через его плечо.

– Не люблю врать, – легко ответил Хью, как будто шутя, но он был благодарен за то, что его голова в это мгновение склонялась над письмом. Он пообещал себе хранить в тайне от Одрис свое истинное желание, и был уверен, что в этот момент оно написано на его лице.

– Как необычно все это, – сказала Одрис, продолжая поддразнивать. – Я представляю это по крайней мере именно так. Ужасно, что я нисколечко не могу соврать и при этом не покраснеть или не испытать дрожь в голосе и коленках. Это недостаток отца Ансельма.

Однако при последних словах голос ее изменился, и с нежной любовью и страстно она добавила:

– Я так огорчала его, когда не говорила правду, что наказание за этот недостаток, который мне хотелось скрыть, было бы легче вынести.

Хью обернулся и посмотрел на нее.

– Любовь страшнее девятихвостки, усеянной железными шипами.

– Это правда? – Одрис затаила дыхание и задрожала, когда их глаза встретились, как будто в словах Хью было страшное предостережение.

Но он уже повернулся обратно к записке, ответив спокойным голосом:

– Так говорил Тарстен, когда я жаловался на то, что его любовь сдерживает меня.

– Ты тоже мучился в этих оковах? – спросила Одрис, снова улыбаясь.