Тарстен снова сел в свое кресло, пригласив жестом Хью подняться и указав на стул.

– Итак, – сказал он, когда Хью пододвинул стул поближе и уселся на него. – Что за причина вызвала подозрения у сэра Вальтера?

Выслушав Хью, он вздохнул.

– Дэвид добр, но подвержен сильным соблазнам – его клятва Матильде, требование его жены вернуть все когда то принадлежащее ее отцу, постоянные настоятельные уговоры его жадных дворян… Вероятно слухи имеют основание, а в том, что плохо знаешь лучше удостовериться, поэтому я пошлю письмо Сент Эндрюсскому епископу, которого посвящал в сан, и спрошу, поклянется ли ему Дэвид хранить перемирие.

– А если нет? – спросил Хью.

– Я не знаю, какова будет его воля, – сказал Тарстен, кривя губы, – даже если сейчас Дэвид намерен соблюдать перемирие. Короли стали остерегаться давать клятвы епископам, некоторые из них не учитывают реальной политики. Однако я смогу многое уловить в ответе из Сент Эндрюса и, уверяю тебя, сделаю все дабы сохранить мир. Что касается того, как это сделать, то сейчас я не могу ничего ответить. Мне необходимо подумать, как будет лучше, и помолиться за провидение.

Всегда, когда Тарстен должен был за что то помолиться, Хью начинал нервничать. Проходили дни, архиепископ перестал выглядеть усталым и слабым, по мере того как стал регулярно питаться, и Хью почувствовал, что его дело успешно продвигается. Самое главное, Тарстен любил заниматься политикой и был последним, кого любил король Генрих, доверяя вести переговоры. Даже после того, как он попал в опалу, Генрих призывал его, чтобы тот помог провести особенно трудную часть переговоров. И в своих церковных делах архиепископ был не менее горяч, борясь за превосходство Йорка над шотландскими епархиями и за равенство с Кентербери в Англии. С возрастом ослабевало его желание сражаться за мирские почести, и он стал тщательнее изучать истинное значение той или иной ситуации. И все же Хью надеялся, что его опекун сочтет достаточно важным и достойным своего внимания сдержать истребительную резню, и не ошибся.

Хью не было сказано о том, какой ответ пришел из Сент Эндрюса; очевидно, в ответе содержалась просьба соблюдать секретность, но был уверен в заинтересованность Тарстена, так как Пасха наступила и прошла без каких либо признаков умерщвления плоти архиепископа, что тот делал, впадая в крайность. Когда миновал этот критический период, Хью поскакал обратно в Хелмсли, чтобы узнать от сэра Вальтера, как проходит его кампания. Он не сомневался в успехе сэра Вальтера, так как северные бароны привыкли действовать под его покровительством, однако Хью считал необходимым располагать определенной информацией, если ее запросит Тарстен, а от Йорка до Хелмсли было всего двадцать четыре мили. Хью всегда сокровенно хранил в душе уверенность, что не только добрый характер сэра Вальтера и потеря им сына, но и потребность Тарстена часто видеть Хью заставили последнего принять решение послать взращенное им дитя на воспитание к сэру Вальтеру.

Пока Хью пребывал в Хелмсли, поступило сообщение, что Стефан отправился в Нормандию на третьей неделе марта. Спустя несколько дней пришло письмо от Тарстена, в котором содержалась просьба к Хью прибыть снова на следующей неделе и пообедать с ним в уединенной обстановке. Желание Тарстена поговорить с Хью наедине вызвало некоторое оцепенение, так как и Хью, и сэр Вальтер считали, что если архиепископ намеревается убедить короля Дэвида соблюдать перемирие, то он пожелает согласовать свои действия с сэром Вальтером. Однако, как только закончились нежные приветствия, Хью понял: просьба о свидании наедине почти ничего общего не имела с вопросом о шотландцах.