Позднее она поняла: стража могла предупреждать, чтобы он держался самого мелкого места брода, но в этот момент, как показалось Одрис, Хью повернулся, успокаивая ее, желая показать – это именно он, а не другой рыжеволосый всадник на коне гнедой масти. Быстрым движением она протянула к нему из окна руки, затем рывком отдернула и взглянула на них; ее щеки залились румянцем, когда она поняла, что сделала.

Этот неосторожный поступок избавил Одрис от других, которые могли иметь куда более серьезные последствия. Заставил подумать над следующим порывом, под действием которого она была готова стремглав броситься встречать Хью, когда он въезжал, и над ее желанием надеть свое самое красивое платье и лучшие драгоценности. Заметив, что Фрита уставилась на нее круглыми от удивления глазами, Одрис осознала, что металась по комнате – сначала к лестнице, потом к сундуку с нарядами, при этом все время бессмысленно причитая: "Мой единорог, мой единорог! "

Одрис снова залилась румянцем и бросилась в свое кресло, плотно прижавшись к нему, закрыв глаза и сложив руки на груди; именно так ее заставлял поступать отец Ансельм, когда хотел, чтобы она поразмыслила над своим опрометчивым поступком. Его ровный добрый голос зазвучал в ее памяти, он не бранил ее, но наставлял ее обдумывать последствия, сделанного ею. И когда она нетерпеливо спрашивала: «Тогда скажи, почему то, что я хочу, плохо, и отпусти меня», он отрицательно покачивал головой и отвечал, что самой природой в ней заложена способность наблюдать и реагировать, не прибегая к трезвым размышлениям. Вот почему она была настолько быстра, что могла поймать молодого сокола, выпархивающего из гнезда. Почти всегда, уверял он ее, смеясь над ее переживаниями, это не приводило к плохим последствиям, так как у нее было доброе сердце и мягкий характер. Но ласковый голос предупреждал, что необдуманное добро может иногда нанести больше вреда, чем преднамеренное зло. Одрис должна научиться думать.

Расслабленная поза с закрытыми глазами всегда помогала Одрис привести мысли в порядок, если это требовалось Перед ее внутренним взором последовательно проходили картины, сначала о том, что побудило ее действовать, затем о том, чего ей хотелось достичь и, наконец, возможные последствия ее поступков. Последние часто приводили ее в ужас.

На этот раз картины не возникали в определенном порядке. Сначала Одрис увидела реакцию дяди, если она выбежит из башни полуодетой встречать того, с кем как то раз провела день. Дрожь отвращения прервала уже готовый было раздаться смешок, но, перед тем как озноб успел пробежать по ее спине, в уме возникла новая картина, стершая все остальное. В лесу, одевшемся в наряд молодой зелени, в тени листвы деревьев, гулял единорог, белее лилии; его голубые глаза были обращены на девушку, шедшую рядом с ним и державшую руку на его шее. Это изображение было столь побуждающим, что Одрис сразу оказалась у ткацкого станка, но в нем отсутствовала пряжа. Затем она вспомнила, что Хью въезжает в крепость. В ней снова проснулась стремительность, однако образ единорога в лесу был похож на обещание другого образа, еще лучшего, если она будет терпеливой.

Она взглянула на платье, лежавшее на кровати, цвет которого – светло желтый – не сочетался с серой сорочкой. И платье, и сорочка были из простой ткани. Одрис бросила взгляд в сторону сундука с платьями понаряднее, но вовремя вспомнила о бедности Хью. Нехорошо будет подчеркивать разницу между ними. Затем она улыбнулась, припоминая с каким интересом он разглядывал ее в первый раз, одетую в рабочее платье, все усыпанное нитями от ткацкой работы.

– Я сойду вниз, – сказала Одрис Фрите. – Помоги мне одеться, пообедай, а затем подготовь мой станок. Возьми белые сновальные нити, только самые тонкие.

Она ничего не сказала, заметив вновь появившееся на лице служанки удивление, хотя не ткала с ранних весенних посадок до осенних дождей, но оно напомнило ей о прежнем удивлении Фриты.