— Приказываю баклана с троса снять и утопить, — надменно молвит Кидд.

— Зачем топить? — выполз осмелевший кок, — Давай его сюда к нам, на камбуз.

И вышло, братцы, что зря мы гонялись за этим самым кораблём. Никакие это не пираты, а простой армянский купец плывёт по своим делам. Груз кофе везёт. Кидд проверил у него бумаги и с миром отпустил.

— Нет, так дело не пойдёт, — говорят ребята, — Мы считаем, что это не купец, а самый что ни на есть пират. И рожа у него пиратская. Да мало ли кто какую бумажку тут напишет.

И попёрли все на офицеров.

— А мы что? — те говорят, — Мы ничего. Мы вообще тут ничего не знаем. И дело наше маленькое. Давайте попросим у купца маленько кофе.

— Зачем просить? — говорю я, — Давайте просто отберём. Наверняка груз контрабандный.

— Ты кто такой тут?! — надменно спрашивает капитан.

— Я судьба твоя, — отвечаю.

Все расхохотались и на него с ножами.

— Я сейчас вас буду здесь маленько расстрелять, — тяжело дыша, сказал нам капитан.

Тут кто-то взял и нахлобучил ему на голову мисочку с червями. Опутали, сердешного, по рукам и по ногам да на гауптвахту. Баклана ему туда подбросили, чтоб не скучно было.

Короче, мы не стали много суетиться. Шхуну себе взяли, а команду вместе с армянином отправили на наш клипер. Кушать солонину с червяками. Потом их, говорят, потопили — намаячил капитан наш в Индийском океане своими подвигами.

Ну, тут у нас и началась совсем хорошая жизня. Все отъелись, подобрели. А мантры всё равно каждый вечер распевали. Я у них был вождь духовный. Меня единодушно и выбрало всё братство капитаном. Я одел те шикарные одёжки, что носил Уильям Кидд и представлялся всем его фамилией. Как заставляем кого пройтись по доске от борта, так я и говорю:

— Радуйся, несчастный. Тебе всемилостивейший Уильям Кидд дарует жизнь.

А сам Кидд сидел на гауптвахте и орал, как резаный:

— Пустите меня, негодяи! Я должен оправдаться перед законом!

И, знаете, так он нас достал своими патриотическими приставаниями, что плюнули мы на него и высадили в Вест-Индии. Пускай идёт и объясняет всё закону. Да ещё червей ему в карман насыпали для пущей убедительности.

Вот в одном порту купили мы газету и с удивлением читаем, что капитан наш бывший передан в Глодон для суда. Всё у него конфисковали: и дом в Нью-Йорке, и собственную скамеечку в церкви Святой Троицы. Жена с ним развелась. Погон его лишили, шпагу отобрали. За что, спрашивается? Чего плохого сделал человек?

Мы приплыли в Глодон, пришли в суд послушать, что там говорят. А там такие жуткие вещи про него рассказывают! И на него всех политических собак навешали. Особенно тори были злые на него, что он с вигами связался. И Великие Моголы прислали список обвинений. А уж Ост-Индская Компания как изгалялась! Короче, всем он насолил своими морскими грабежами.

Мы так удивились! Да ничего же он такого ведь не делал! Сидел себе в чулане в обществе баклана. Про баклана, кстати, тоже наплели: будто он там был главным идейным заводилой.

Процесс был настоящим юридическим позорищем. Обвинители бесчинствовали. Адвокаты все подкуплены. Кидду рта раскрыть не позволяли. Мы с галёрки свистели и улюлюкали. Бросались помидорами. Кричали, что судью на мыло, но тот и так был в мыле.

— Скажите, Кидд! — орал он, брызгая слюнями на защиту. — Вы признаётесь, что спрятали награбленное на острове Гарднерс возле нью-йоркского Лонг-Айленда?!!!

У Кидда рот завязан, он ничего не может говорить.

— А правда ли, что вы затопили сокровища… — судья сдвинул помидоры с обвинительного протокола.