У принца глаза мутные — то ли с недосыпу, то ли с перепою.

— Не можешь дырочки заткнуть, заткнись хоть сам. А ты, Лаэрт, не можешь в дудочку дудеть, а сам со мной играть собрался. Вали отсюдова, пока я совсем не разозлился.

Розенкранц меня скорей уводит и шепчет:

— Не спорь с умалишёнными, Лаэрт!

Тут папа мне попадается навстречу. Озабоченный такой.

— Ой, Лаэрт! — говорит мне. — Вот несчастье! Кажется, твоя сестра совсем ума лишилась! Представь, собралась на свидание идти!

— С кем? — я насторожился.

— Да сказать-то стыдно: с принцем! Да нет, не беспокойся. Я послежу за ними. За портьерой спрячусь. Если он надумает её хватать за руку, я тут же кашляну. А ты, Лаэрт, постой на шухере у входа. А то кто бы не пошёл, да не увидел, как моя дочь Офелия себя позорит.

— Слушай, давай верёвочку протянем в коридоре. — предлагает Розенкранц. — Он побежит да и разобьёт себе всю морду.

— Нет. — говорю я. — Пойдём лучше стоять на шухере у входа.

Какой же я был идиот! Надо было послушать умного совета!

Гамлет так крадётся на свидание. А мы стоим у входа и вид делаем, будто бы не замечаем. Прикуриваем, анекдоты травим. И тут… Минуты не прошло, Офелия как заорала! Мы в зал. А там…

Короче, пырнул он нашего папашу ножиком своим, которым кресло резал. Говорит, думал, типа это крыса.

Я ему:

— Да что же ты в живот пырнул, коль думал, это крыса?! Пырял бы по ногам!

А он опять своё:

— Вот уж не думал, что в старике столько крови.

А чего он думал вообще! А главное, не придерёшься: старик-то за портьерой был. А принц упёрся и всё на крыс валит. Списали дело на несчастный случай. А тут Офелия к тому же окончательно свихнулась. Пошла ночью бабочек ловить и в прудике как будто утонула.

Все говорят: самоубийство. Какие бабочки-то в сентябре?! Так он, скотина, и тут подгадил. Припёрся к месту похорон и лекцию развёл. Типа он страдает, а мы все — так, веселимся будто. Я ему говорю: типа я сам сейчас тебя в могилку эту уложу. А он как спрыгнет туда и раскорячился на дне. Типа, давай, кидай меня в могилку! Кладите на него покойницу и сверху засыпайте!

Я кинулся, кричу:

— Клавдий, я его сейчас засыплю!

А тот меня с Гертрудой вместе держат. Не надо, мол, поддаваться на провокации. Только зря он это. Лучше б я его тогда засыпал.

А вечером мне Клавдий говорит:

— Лаэрт, сынок, у меня к тебе есть дело. Не хочешь послужить державе?

Я говорю:

— О чём базар?! Гамлета прикокать? Я прям сейчас.

— Нет, такие методы Европа осуждает. Вы всё-таки с ним друзья.

— Видал в гробу я таких друзей у белых тапках!

— Не торопись. Вы с ним играли в детстве. Полоний вас качал на одном колене.

Меня прям слёзы прошибают. Сподобил мне Господь дружком обзавестись!

— Давайте, батя, говорите, чего мне с этим гадом сделать.

— Да всех делов сопроводить его до Виттенбергу. У принца сессия должна начаться. А там два курса впереди.

— И всё?! Я его придушу в дороге!

— Не надо. Эти вещи делают иначе. Я с вами письмецо пошлю к декану. А в письмеце том напишу, как надобно им поступить с хорошим человеком. Пусть его почаще содит в карцер, даёт уроков выше головы, гоняет раз по десять с пересдачей. А напоследок пусть оставит на каждом курсе на повторно.

Ну, думаю, загнул товарищ Клавдий! Кто ж выдержит такое!

Плывём мы трое в Виттенберг. Я думал: как перенесу дорогу? Ему ж, скотине, не стыдно мне в глаза глядеть! Папашу укокошил, сеструху утопил (косвенно, конечно), а теперь сидит в каюте и бренчит на мандолине!

Тут поднялся такой штормила! Мы все трое напугались.