Всё общество уселось в зале, из окна вид на природу. Герольды вышли, протрубили. Всё путём, с виду, как учебная дуэль. Его сиятельства желают поразмяться.

Он вышел, как пижон, весь в белой рубашонке с кружавами. Гертруда говорит:

— Сынок, смотри не простудись.

— Целую руку, мама. — а сам на Клавдия глядит.

Тот не дурак и тоже догадался, на кого Гамлет точил ножи. И говорит мне:

— Лаэрт, ты валерьянку подевал куда?

Мы с ним договорились подсунуть принцу в вине побольше валерьянки. Он задуреет и начнёт всё время мазать. Только я с Клавдием на сей счёт советоваться больше не хотел. Он сторонник слабых мер, а для этой падлы требуется кое-что похуже. Я ему сунул в руку пузырёчек с клофелином и только говорю:

— Сам-то не напейся из евонной кружки.

А дальше всё, как в цирке. Гертруда кинула платочек, Гамлет как бросится ко мне. Как в клинч вошли, он мне шепчет:

— Хана тебе, Лаэрт. Я тебя уделаю, как плюшевого зайца.

— Погоди, Гамлюша, — отвечаю. — Придёт и твой черёд крокодилов есть.

И ножичком его тихонько тык в ручонку. Он отвалил и чего-то испугался.

— Сынок, попей вина. — говорит ему Гертруда.

— Пейте, мама, сами.

— Ну, хорошо. — она и потянулась к кружке.

— Не пей, Гертруда. — говорит ей Клавдий.

Она ему: — Я пить хочу!

И, натурально, пьёт отраву. Я понял: время мало. Он как сообразит, что мама вовсе не от валерьянки померла, так сам и не сунется попробовать винца. И сам прошу:

— Налей мне, Клавдий, из своей бутылки.

У Гамлета глазёнки заблестели — взыграла алкоголика душа. Он кружку недопитую схватил и всё допил за мамой. Утёрся шпагой и на меня попёр. Маленько врезал мне приёмом. И я его потыкал кой-куда.

Он видит, левая рука не шевелится, а тут и в брюхе резь. И сразу догадался. Не зря же он в покойницкой кромсал три года трупы. Идёт ко мне, а ноги уж не ходют. Ботулизм распространился по евонной организьме.

Я думал: всё уже, террористу крышка. И что ж вы думаете?! Так он просто сдался?! Лёг на пол, вытянул конечности, затих?!

Как бы не так! Он мимо Клавдия как шёл, так по кишкам ему и врезал, аж целых восемь раз проткнул!

Клавдий смотрит: из него, как из садовой лейки.

— Гертруда, — говорит. — я, кажется, убит!

Она ему: — я тоже издыхаю. Кто-то отравил вино в бутылке.

А Гамлет как идёт ко мне, так всех придворных тыкает кинжалом в брюхо.

Как всех перемочил, так сам, в натуре, и свалился. Кабзец Гамлету.

Стою я среди трупов. Мать честная! Что ж это за победа?! Кому такое надо! Да делать нечего, собрал котомку, пошёл в дорогу. Думаю, прибьюсь к бандитам. Как-нибудь да проживу. И вот теперь я с вами.

— Так это ты был, отравитель? — мрачно спросил его один разбойник. Достал ножик и зарезал негодяя.

— Что такое? — удивились остальные.

— У меня один приятель был. — пояснил им товарищ. — Его звали Моцарт. Все думали, что я его от зависти прикончил.

— Ага. — сказал тот, который с чирьем. — А ты, выходит, был Сальерри. В плохую историю ты вляпался, подонок. Мы ведь можем тебя и сами того… ножом по горлу.

— Не надо на меня катить бочару.

— Ну, ладно. — согласились оставшиеся двое. — Давай, рассказывай, чего там у тебя.

Моцарт и Сальерри

Меня зовут Антонио Сальерри. И все меня считают отравителем Моцарта, Вольфганга Амадея.