Но этого мало. Пошла дурная мода: человек по десять в день выходили перед зданием венской оперы и каялись, что это они убили композитора. Им то рукоплещут, то закидывают брюквой. Бардак полнейший.

Однако, всё это не важно. А важно то, как сам я вляпался в эту скверную историю. Пока все бегали там и орали, я решил почтить память великого собрата. И тем самым отдать честь и его труду, и бедственному положению, и великому таланту.

Собрал я всех в венской опере и торжественно объявил начало вечера воспоминаний. Сначала все не знали, что сказать. Тогда я предложил исполнить последнее произведение Вольфганга. Как раз то самое, что я заказал ему. И это был совсем не реквием, а "Волшебная флейта". И сам уселся перед клавесином. Короче, вечер прошёл на уровне.

А наутро пресса возопила, что я украл у Моцарта все ноты. И что я как раз был тем чёрным человеком. Я не спорю, моё пальто и вправду чёрное. Но все так в Вене одевались по осени — грязь на улице, летит из-под колёс. А тут те забулдыги, что опоили Амадея накануне смерти, дали прессе интервью. И выходило, что они собственными глазами видели, как я сидел в тот вечер с Амадеем и подсыпал ему в стакан какой-то порошок.

Я оправдываюсь перед папарацци:

— А что же они тогда меня не остановили?

А они говорят и опять, заметьте, через прессу:

— А мы думали, они прикалываются вдвоём. Этот чёрный тип сыпет Вольфгангу в кружку героин.

Короче, что я ни скажу на это, в прессе появляется с десяток комментариев, признаний, обвинений, расследований и прочей чепухи. Понял я, что мне не жить, собрал котомку и сгинул восвояси. Нет хуже ситуации, сынки, чем попасться прессе на зубок. Уж лучше быть разбойником в лесу, чем зайцем, которого гонит папарацци.

— Всё понятно. — сказал ему другой разбойник. — Теперь я понял, что ты тогда задумал.

И маску снял. Те двое смотрят: мать честная, Моцарт!

— Он и тут меня достал! — взревел Сальерри. — Не крал я твой "Реквием"!

— Я не за то тебя убью, подонок, что ты украл у меня мой "Реквием", а за то, что так бездарно исполнял его на моих похоронах!

Достал базуку, да как вдарит по Сальерри! И сел спокойно допивать свой чай. Допил его, за горло ухватился, весь посинел и рухнул со словами:

— Отравитель!

Тот, который с чирьем, один остался. Посмотрел вокруг и молвил:

— Не думал я, что в такой компании придётся мне каяться в моих грехах. Кто меня слышит — слушайте. А кто не слышит, так не слушай. Я был тем глодонским мерзавцем, который резал проституток. И я бы дальше всех их резал, пока какой-то негодяй мне не порезал попу. Придурка попросили залечить мой чирей, а он оказался самоучкой-недотёпой. Испортил мне не только зад, но и карьеру, а был я ни много, ни мало, Джеком Потрошителем. Так глодонская полиция избавляла социум от нестабильных элементов. То была обычная полицейская профилактика для поддержания нравственности общества. И вот я так вспылил на этого мерзавца-эскулапа, что взял и порезал ему горло. Меня искали, я скрывался. А пресса объявила, что Джек Потрошитель сошёл в тираж, что-де его теперь в аду гложут черти. И вот я здесь, и снова куча трупов. И всё снова свалят на меня. Мне до чёрта надоела кровь. Кто слышит, сообщите прессе всю правду про меня. А кто не слышит, то не сообщайте. Но знайте все, что Шерлок Холмс меня подставил!

Тут разбойник с чирьем достал гарпун и застрелился. Тогда все в подвале и вздохнули с облегченьем.

— Братцы, да неужто они и в самом деле все такие важные были господа?! — спросил портняжка.

— Да брось, — успокоил его Робин Гуд. — С такими харями да быть порядочными господами! Ты посмотри на Моцарта! Какой он в баню Вольфганг Амадей! С такими лапами не клавиши давить, а крыс! Моцарт — это я!

— Врали они всё.