Если дома оказывался Корней, то его ожидали скандалы с хмельной женой и язвительные укоры тещи, имевшей собственную однокомнатную квартиру, но регулярно навещавшей свою непутевую дочь, чтобы вновь попросить отдать ей на воспитание хотя бы Настеньку, которую еще можно было научить уму-разуму.

    Баба Фрося тоже любила выпить, но в меру и не была, в отличие от дочери и зятя, столь зависимой от алкоголя. Евфросинья жалела дочь и презирала Корнея. Она часто вспоминала блокаду и то, как в некоторых семьях тайно, а то и явно мечтали избавиться от ослабленных и обреченных. В свою очередь бывший зять, словно догадываясь о фантазиях Евфросиньи, частенько желал ей скорейшей смерти в самых непотребных выражениях, за что, впрочем, и получал от бывшей жены легкие телесные повреждения.

    Дома дети часто оставались голодными. Но если Настю определили в школе на все виды бесплатного питания, то Ваня, скитавшийся целыми днями с подобными ему неустроенными подростками, не мог надеяться даже на это.

    Однажды Ваня не вынес резей и поганого улюлюканья в животе и попытался украсть в круглосуточном магазине буханку хлеба. Впрочем, вполне возможно, это была у него уже не первая кража, просто прежде он оставался непойманным. А вот в этот раз дежурившие в тот день переодетые в штатское милиционеры заметили воришку, задержали и отвезли в отделение.

    По причине малолетства и в связи с первым зафиксированным преступлением к Ремневу не стали применять жестких мер, а, пригрозив на будущее спецшколой или колонией, поставили на учет в ИДН.

    -  Я не знаю, где мы жили. Я помню, что, когда мне было три года, я все время пытался открыть дверь, но ручка была для меня слишком высока. Наверное, это было у бабушки. Потом помню, как мы начали жить в новой квартире: я, мама и папа. Моя комната была большая, у родителей - маленькая. У меня было три игрушечные собачки. Потом осталась одна…

    Софье Тарасовне очень хотелось назвать лицо Ремнева красивым и мужественным, но чего-то в нем или не хватало, или, наоборот, оказывалось с избытком. Подбородок юноши казался чуть великоватым, а скулы, напротив, выглядели несколько смыленными. Лицо было чересчур бледным, а глаза цвета щавелевого супа иногда странно останавливались и некоторое время пребывали в неподвижности.

    У Морошкиной очень быстро оформился целый букет чувств по отношению к ее новому подопечному. Вначале, как обычно, она ощутила власть над ним и, как следствие, возможности покровительства: ведь судьба этого пятнадцатилетнего хулигана, а точнее, никому не нужного подростка зависела в немалой степени от нее, начальника инспекции по делам несовершеннолетних.

    Второе чувство состояло в несогласии с теми чертами лица, которые все-таки мешали ей назвать его красивым, хотя Морошкина допускала, что, может быть, позже она поймет красоту именно такого лица Вани Ремнева или просто свыкнется с изъянами.

    Третьим стало неожиданное любопытство и даже, стыдно сказать, влечение к этому заброшенному человечку, который выглядел несколько старше своих лет - где-то на восемнадцать.

    -  Как ты относишься к своему отцу? - безупречно официальным, а значит, бесчувственным голосом спросила Софья.

    -  Об отце у меня плохие воспоминания: бил мать и меня, а потом мать его била и бабушка била. А меня он за что бил - я не понимал. Просто сижу дома - он придет и ремнем стегает. Сестру не бил - Настя жила у бабы Фроси. - Ваня слегка заикался, особенно когда готовился сообщить нечто для него значительное. - Потом отец ограбил человека. Его за это посадили. Пока он сидел, мать с ним развелась. Когда мне было девять лет, у меня появился первый отчим, Никандр. Где-то с полгода он надо мной подшучивал, ну так, не очень злобно: ножку подставит - я упаду, или воды холодной за ворот нальет.