Ватанен сказал, что он не имеет никакого отношения к научному центру в Эво.

— Послушайте, это вам не игрушки, — сердито сказал профессор и попытался отобрать зайца у Ватанена. Машина остановилась посреди дороги, перегородила движение.

Ватанен не отпускал зайца. Ему вспомнилась старая история о меловом круге: женщины тянули ребенка за руки, каждая к себе. Победит та, что тянет сильнее, но ребенок принадлежит той, которая его отпустит. Ватанен отпустил зайца, но сказал:

— У меня есть предложение: давайте позвоним ветеринару в Соданкюля, может, после этого вы мне поверите. Звонок я оплачу.

Профессор задумался:

— Деньги — не проблема. Я живу в районе Круунунхака, позвоним от меня. Только я все равно не верю, и вы увидите, что я не позволю вам шутить с этим зайцем. Я, дорогой мой, люблю животных и в чьи попало руки их не отдаю.

— Ага, зато ставите на них опыты.

— Это наука. И к тому же вас это не касается. Этс моя работа.

Позвонили. Городской ветеринар из Соданкюля подтвердил рассказ Ватанена и страшно удивился, что Ватанен уже в Хельсинки.

Профессор медленно положил трубку и как-то странно посмотрел на Ватанена. Тот поинтересовался, сколько он должен за разговор. Профессор, казалось, не слышал вопроса, потому что проговорил:

— Я хотел бы еще раз послушать ваш рассказ Вам, наверное, спешить некуда, я сделаю бутерброд.

— Да, какая уж тут спешка…

19. Похмелье

Ватанен почувствовал, что лежит на полу, завернутый в половик. В желудке бурлило, тошнота подступала к горлу, мутило. Глаза не открыть, ни звука вокруг; хотя нет — стоило лишь подумать о звуках, сразу чего только не стало слышно: шипение, потрескивание, свист; и снова желчь рванулась наружу.

Ватанен лежал не двигаясь. Он знал: стоит ему пошевелиться — и рвоту не удержать. Малыми порциями он заглатывал отвратительную кислятину — назад в желудок! Руки не поднять, даже лоб потрогать не получится. Правда, и так совершенно ясно — там выступили крупные капли холодного пота.

Ватанен подумал, что от него наверняка жутко воняет. Распухший язык осторожно пошевелился во рту, наткнулся на липкое склизкое нёбо.

Сердце? Вроде работает, правда как-то странно. Шевелится еле-еле, словно сторож, не знающий, как убить время. Порой оно оживлялось, пару раз ударяло так, что, казалось, грудь разорвет, а удары отдавались аж в пятках. И снова на какое-то время останавливалось, пока, наконец, спустя долгие секунды не просыпалось несколькими резкими мелкими толчками, после чего опять продолжало свою ленивую работу. Пришлось ухватиться за края половика — пол раскачивался, капли пота стекали по шее, неожиданно бросило в жар, и половик, казалось, вот-вот раздавит своей тяжестью потное тело.

Открыть бы глаза, хотя бы один, подумал Ватанен, но не стал ничего делать — слишком уж смелой показалась даже мысль об этом. Хорошо бы опять уснуть, и проспать бы до самой смерти. А, может, это уже и есть смерть? От такой глупой мысли ему стало смешно, но веселье моментально прошло, потому что в горло опять хлынула желчь, которую невероятным усилием пришлось сглатывать назад.

Ватанен постарался сообразить, кто он, где он и что с ним.

Мысли метались, ни за что не удавалось ухватиться. Мелькали какие-то бессвязные картинки, но собрать из них цельную картину не удавалось.

Неожиданно все это опять показалось Ватанену ужасно забавным. Что тут было смешного, Ватанен понять не мог, — какая-то сумасшедшинка. Попытка обосновать странное веселье неожиданно привела к ужасной тоске, оснований для которой оказалось более чем достаточно.

Все мгновенно менялось, и все ускользало. Ватанен подумал: «Вот я и дошел до точки, за которой уже ничего нет».