Отойдем в сторонку, поговорить надо, — и повел по камешнику вдоль берега.

Галька похрустывала под копытами коня, которого по-прежнему Петруха держал на поводу.

Что тебе надо? Что тебе надо от меня?

Горячая, — как бы про себя сказал Петруха, — сильная. Баба-огонь.

Скинь руки! Пу-сти! — пытаясь вырваться, задыхалась от бессильного гнева Клавдея.

Они вышли на пустынную отлогую косу реки, поросшую низкой сочной зеленью. Паром скрылся из виду за излучиной.

Ладно. Сядь, — проговорил Петруха.

Клавдея опустилась на принесенное половодьем дерезо. Петруха сел с ней рядом, коня прихлестнул за повод к бревну.

Зинка умерла, — бросил он, вынимая кисет из кармана и набивая трубку.

От чего? — машинально спросила Клавдея.

Она напряженно думала, как ей сейчас избавиться от Петрухи.

Умерла, — усмехнулся Петруха. — Какая тебе разница?

Человека жалко.

Зря жалеешь. Для меня она не баба была, а для тебя помеха.

Ты о чем говоришь? — ужаснулась Клавдея.

Не понимал я сначала, за что на Зинку злоблюсь. Бил я ее, — неторопливо раскуривая трубку, говорил Петруха. — Телом своим и то была мне противна. Не нужна! Тебя взял в работницы… Да, — прищурил он глаза, — скажу: с тем и брал… Строптивая ты, а нравом пришлась. Не знал, как тебя осилить. Ушла. Отпустил я тебя, а потом пожалел. В злости стал Зинку пуще бить. Умерла она… Тогда понял: не будь Зинки, была бы ты давне моей. Стал я искать тебя… Не думал, что ты в городе, по деревням все расспрашивал… Теперь моя… Нашел… Увезу.

Клавдея вскочила. В светлых глазах вспыхнула ненависть. Жаркий румянец залил лицо.

Зверюга ты подлая! — придушенным голосом сказала она. — Ты про что говоришь? Про что? Чтобы я тебя полюбила? Замуж пошла за тебя? Что же ты мне даешь за любовь мою? Зинкину смерть? Мой стыд?

Клавдея, ты про это не говори, — поднялся и Петруха. — Зинкина смерть не на твоей, а на моей совести, а баба чужую смерть за любовь к себе прощает. Стыд, говоришь? Язык вырву тому, кто вспомнит. А тебе — будешь женой — тебе это не стыд. Ну, скажи: чего тебе еще надобно? Чего? Дом мой, все богатство будет твое. Чего еще? Был я сейчас в тайге на Джуглыме, забрался в глушь такую, где не каждый зверь пройдет. Клад я там нашел, Клавдея. Золото! Вот оно, смотри! — Он вытащил из-за пазухи увесистый узелок и встряхнул на ладони. — Сколько тут будет, Клавдея? Много!.. Ну, что еще? Нашел клад, найду и жилу рудоносную. Вон в сумах у меня лежат соболя. Какие соболя, Клавдея!.. Отдам тебе! И золото отдам.

Не нужно оно мне! Всю жизнь я работала и на золото никогда не позарюсь. Живу в няньках у Василева ради куска хлеба, другого ничего мне не надо. Так нет же, всюду, всюду, везде тянутся нечистые руки!

Пойми ты: золото тебе отдаю. — Петруха заговорил настойчиво и требовательно и стал прямо перед нею. — В жены тебя взять хочу.

Страшен ты мне, гадок, — шептала Клавдея, с отвращением вглядываясь в широкое лицо Петрухи. — Работала на тебя — жилы тянул, теперь душу из меня тянешь.

Будешь моя — все забудется.

В реку брошусь — твоей не буду.

Врешь, Клавдея! Добьюсь!

Он снова протянул руку, но Клавдея вывернулась из-под пее, нагнулась, схватила горсть песку и наотмашь швырнула Петрухе в лицо.

Эй, люди! — закричала она. — Помогите! Люди!.. Люди!..

Петруха слепо кружился возле нее.