«Когда она поворачивала голову, ее черные волосы жесткими и блестящими прядями падали на бледные обнаженные плечи. Бровей у нее не было, а веки и ресницы казались припудренными чем‑то белым, и по контрасту зрачки становились совсем черными. – Она поднимает голову, улыбается, переворачивает страницу, ищет какое‑то место и продолжает: – Не смотри в лицо Айдору. Она сделана не из плоти и крови; она состоит из данных».

Жуаньи прибавила звук. Голос Изабель перешел в смех. Один из тех совершенных звуков, которые не поддаются воспроизведению; слетев с губ, они сразу же попадают в копилку воспоминаний. Ничто не может выпустить их оттуда, только новый смех, если он будет таким же. Тесса смеялась так же, жемчужины радости закатывались с ее губ в самые потаенные уголки памяти. Памяти того, кто окажется на месте, чтобы собрать их.

Ведущая закрывает книгу, вдыхает запах бумаги, закрыв глаза, и откладывает ее. Опирается руками, чтобы встать. Изящные ступни, красивые колени, длинные и крепкие бедра, плоский живот, темный треугольник декольте. Она выглядит гораздо милее, чем по телевизору. Она зажимает нос, делает гримасу и прыгает в воду, прямая, как стрела. Камера, явно влюбленная, но не забывающая о художественных эффектах, следит за золотисто‑черными изгибами, потом фокусируется на бутылке шампанского и двух бокалах, стоящих на медном подносе. Из этого Брюс сделал вывод, что его вкусы совпадают со вкусами Жуаньи и что девушек бодрит шампанское. Тут не о чем беспокоиться. И не надо никого искать среди торговцев кокаином в Париже, Форментера или где‑то еще. Они вломились сюда в самый разгар сентиментального кризиса. И смотрят фильм, снятый на отдыхе. Ничего особенного, преходящий момент. Жуаньи выключила телевизор и сказала:

– Жерар Сеймур уехал проветриться с подружкой. Изабель весь вечер веселилась, как девчонка.

– А вы? – спросил Брюс.

– Я ей готовила, занималась с ней любовью, подавала шампанское, чай, вообще все делала… – Она сделала паузу, довольная тем, что провоцирует представителей правоохранительных органов. – Я слушала, как она читает, пыталась угадать ее мысли. Я ее снимала. Но я все это сожгу. Это был последний сеанс.

– Один свидетель видел вас у нее, – сказал Брюс.

– Если и видел, то лишь потому, что я не пряталась.

– Вы ничего не сказали при первой встрече.

– Вы же полицейский, а не психолог.

– Вы считаете, что вам нужен психолог?

– Мне нужна Изабель. И все тут, – сказала она, отпив еще вина. – Вы меня арестуете?

– Нет.

– Почему?

– Не представляю, чтобы вы убили десять других женщин.

– А представляете, что я убила Изабель?

– Вы недостаточно сильны физически.

– Это правда, я просто толстая. Изабель– та была сложена как спортсменка.

– Другие женщины в ее жизни были?

– Нет.

– Вы уверены?

– Да. Потому что вообще‑то это было не в ее духе.

– Она не посещала специальные клубы?

– Чтобы потом весь Париж только об этом и судачил! Вы смеетесь. Говорю вам, это было не в ее духе.

Она хотела, чтобы он спросил: «Так чем же тогда она занималась с вами?» Потому что она сама задавала себе этот вопрос с самого начала и еще долго будет задавать.