– Я просто сказала ему, что создана для этой работы.

– Создана для работы: что это должно означать?

– Что у меня есть требуемые качества.

– Ты же не думаешь, что я устроил весь этот спектакль, чтобы услышать именно это? – Она вздохнула и молча посмотрела ему в глаза: – Надо иногда выбираться из скорлупы, Левин. Это и тебе, и мне будет на пользу.

– Ты наверняка уже знаешь, что со мной случилось пять лет назад. Любой другой психолог меня бы отверг, а Саньяк не такой, как все.

– Это так. Он игрок. И притом нечестный.

– Я решила, что он– мой входной билет, а остальное меня не интересовало.

– Жалко.

– Что ты собираешься предпринять?

– В отношении чего?

– В отношении меня.

– Ты– член группы Брюса, Левин. До новых распоряжений. Но хватит держать меня за болвана.

– Я никогда не держала тебя за болвана.

– Это просто так говорится.

Брюс сел на кровать и зажег сигарету. Минуту он смотрел на серый экран телевизора, а потом повернулся к ней и сказал:

– У меня есть к тебе личный вопрос. В общем, очень личный, если учесть, на каком этапе…

– Давай, говори.

– Шрам у тебя на животе, это с тех пор?

– Да. И это не единственный. Я выпрыгнула в окно с третьего этажа. В закрытое окно.

– Ну, ладно… я хочу, чтобы ты мне все рассказала.

Лицо Левин приняло обреченное выражение, она села в кресло напротив него и заговорила. На протяжении всего ее рассказа Брюса не оставляло чувство, что он видит все на экране. Он не перебивал ее.

Воскресным утром, около семи, она выходит на пробежку в парк Сен‑Клу. Она собирается пробежать свои обычные восемь–десять километров в приличном темпе. Видит других бегунов. Егерь, управляющий фермой, находящейся на перекрестке аллей, перестроенной и превращенной в музей. Знакомые лица. Левин уже много лет бегает в Сен‑Клу два раза в неделю. Под высоким деревом ее бег прерывается. Обжигающий укол в спину, она шатается и видит, как дорожка приближается к ее лицу, чувствует, что ее поднимают под руки. Левин проваливается в пропасть. Вынырнув из нее, она просыпается в пустой комнате. Она раздета.

Место для нее было подготовлено. Помещение площадью около пятидесяти квадратных метров. Бело‑розовое, как брюхо чудовищного зверя. Почти не отапливаемое. Окна законопачены. Неоновый свет не гаснет ни на минуту. Ее руки скованы наручниками. На щиколотках – стальные обручи, припаянные к цепочкам, прикрепленным к стене. Все звуки приглушены. Она кричит, пока не срывает . Ей холодно, она хочет есть. Она мочится под себя. Проходят часы, дни. Иногда она сворачивается клубком и засыпает. Она теряет ощущение времени. В какой‑то момент она перестает звать, потому что язык становится сухим, как промокашка. Она говорит себе, что умрет.

Она просыпается в темноте, поднимается, ищет стену, чтобы опереться. Прислушивается. Тишина. И вдруг она слышит шаги и зовет: «Кто вы? Ответьте!» Она невероятно остро воспринимает все происходящее. Даже свой собственный голос, который, кажется, ей уже не принадлежит. И дыхание мужчины. Она ощущает его так, словно он дышит ей в самые уши.

Вдруг кто‑то набрасывается на нее. Чьи‑то руки ощупывают ее тело. Она отбивается, бьет по жирной туше, которая возвращается снова и снова, принимает удары без заметной реакции и пыхтит, как будто легкие у нее сделаны из какого‑то нового материала. В то время она уже начала заниматься кун‑фу, но еще ничего в нем не понимала. Ничем не прониклась. В конце концов, он ее оставляет. Она дрожит всем телом, ее тошнит от отвращения и страха. Возвращается тишина, она снова может контролировать свое дыхание и свое тело.