Я стараюсь не обращать внимания на непогоду и все думаю о мистере Уильяме Госсетте. Как же так вышло, что он добрался до самого сердца этого сурового края, да еще оказался на краденой лошади, а потом угодил в тюрьму, захваченную вооруженными мятежниками?

Даже представить его не могу в таком месте. И что его привело в такую дыру?

Но в глубине души я уже знаю ответ. И отвечаю себе: любовь.  Вот что это. Любовь отца, который не может бросить сына и готов полмира пройти, чтобы только вернуть своего мальчика домой. Лайл такой любви не заслуживает. Вместо того чтобы отплатить за нее добром, он живет, как ему вздумается, творит бог весть что и еще на других беду навлекает. Не удивлюсь, если Лайл уже получил по заслугам: погиб от пули или на виселице в каком нибудь пустынном месте вроде этого, а его кости давно обглодали волки. Очень может быть, что масса забрался сюда в погоне за призраком. Но он не мог оставить надежду, пока не получит точного ответа.

На второй день дождь прекращается – так же резко, как начался. Обычное дело в этом краю.

Погонщики встряхивают шляпы и сбрасывают клеенчатые дождевики. Джуно Джейн выбирается из под холстины, которой покрыта наша повозка и где она обычно прячется от непогоды

Кроме нее, там больше никто не умещается. Мисси вымокла до нитки, потому что не захотела надеть дождевик. Но она не дрожит, не суетится и, кажется, ничего не замечает. Сидит себе у края повозки и смотрит вдаль, как и всегда.

– Quanto de temps… tiempo nos el voy… viaje? – спрашивает Джуно Джейн одного из наших спутников, тонкава полукровку, который по английски не говорит, зато знает испанский. Джуно Джейн благодаря знанию французского начала понемногу говорить на их языке за время нашего путешествия. Я тоже, но совсем чуть чуть.

Разведчик показывает три пальца. Видимо, это значит, что ехать осталось три часа. Потом он поднимает ладонь и проводит ею над и под губами – так индейцы сообщают, что нужно будет пересечь водоем.

Солнце пробивается сквозь тучи, и денек становится погожим, но меня не оставляют мрачные мысли. Чем ближе мы к Мейнардвилу, тем тяжелее становится на душе. А что, если мы узнаем о массе что то страшное? Как это переживет Джуно Джейн? Что, если он встретил в чужом краю ужасный конец?

И что тогда будет с нами?

Вдалеке, у самого горизонта, проступает полоска безоблачного неба, и в моей голове вспыхивает одна мысль.

– Мне нельзя возвращаться, – говорю я.

Джуно Джейн в шляпе с широкими полями выбирается из своего укрытия, садится рядом и смотрит на меня холодными, отдающими серебром глазами – огромными, словно монеты.

– Мне нельзя возвращаться домой, Джуно Джейн. Даже если мы что нибудь разузнаем в Мэйсоне о твоем отце. И даже если отыщем его самого. Я не смогу вернуться с тобой и мисси. Сейчас никак не смогу.

– Но ты должна, – говорит она. Стащив с головы промокшую шляпу, она кладет ее себе на колени и принимается расчесывать свои кудри. Мужчины сейчас далеко впереди, и можно это делать безо всякого страха. С некоторых пор без шляпы она уже не напоминает мальчишку – и все потому, что ее волосы отросли. – А как же земля? Твоя ферма? Разве же не это для тебя важнее всего?

– Нет, не это, – отвечаю я. В душе моей поселяется уверенность. Неизвестно, куда она меня заведет, но я твердо знаю, как должна поступить. – Когда мы в первый раз смотрели в той лесной церквушке на газетные листы, во мне что то изменилось. И когда обещали рабочим с «Кэти П.», что поищем их близких, и когда начали вести Книгу пропавших друзей. Я должна продолжить это дело, выполнить все обещания, которые мы дали людям.

Уж не знаю, как я справлюсь без Джуно Джейн, это ведь она у нас писарь.