Но в таком наряде – шляпе, штанах да рубахе – она меня не узнает. Если только не присмотрится, а уж этого я не допущу. Седди – старая, медлительная и обрюзгшая. А я – проворная, как водяной кролик. Хочешь – выжигай поле, хочешь – у края меня поджидай, а я все равно не попадусь в твой котелок. Тебе за мной не угнаться!

Вот что твержу я себе, осторожно пересекая подвал, залитый светом луны, который легко проникает через окно. Можно было бы подняться по лестнице, ведущей в детскую, но верхняя ступенька скрипит, да и комната Седди неподалеку.

Вместо этого я выбираю лестницу, ведущую в комнату дворецкого. Мы с Эфим, моей сестрой, много раз убегали из дома этой самой дорогой, а потом возвращались. Началось это после того, как хозяйка забрала нас из маминой хижины и сказала, что отныне мы будем спать на полу под колыбелькой малышки Лавинии и успокаивать ее по ночам, если она вдруг начнет капризничать. Мне тогда было три, а Эфим – шесть, и мы обе скучали по родне и боялись хозяйку и Седди. Но рабам – даже детям – выбирать не приходится. Новорожденной дочке хозяйки нужны были игрушки, и на эту роль выбрали нас.

Мисси Лавиния с самого рождения напоминала неприятную маленькую птичку. Пухленькая, бледная, с толстыми щечками и до того светлыми волосами, что сквозь них просвечивала кожа, она не пришлась по душе даже собственной матушке, которая хотела «хорошенькую дочку». Да и отец ее невзлюбил. Может, потому он души не чаял в своей второй дочери, которую ему родила креолка, – ведь девочка вышла писаной красавицей, этого у нее не отнимешь. Он даже как то раз ее привозил в поместье, когда хозяйки и мисси Лавинии не было дома – они уехали погостить у родственников госпожи, живущих на хлопковых островах.

Как знать, может, из за того что масса так сильно любил Джуно Джейн, его дети, рожденные в браке, пошли не по той дорожке.

Обнаружив люк, ведущий в комнату дворецкого, я оглядываюсь и прислушиваюсь. В доме так тихо, что я различаю, как ветки хозяйской азалии, точно сотня когтей, скребутся в окно. Жалобно поет свою ночную песню козодой. Недобрый знак. Если он пропоет трижды, жди встречи со смертью. Но этот выводит две трели и замолкает.

Интересно, а это к чему? Надеюсь, что такой приметы нет.

По окну столовой бегают тени от ветвей. Я захожу в женскую гостиную – комнату, где до войны хозяйка устраивала вечера, на которые приглашала дам из окрестных поместий – они вместе сидели за рукоделием или пили чай. Госпожа угощала их лимонным пирогом и шоколадными конфетами из самой Франции. Но это было давно, когда еще хватало денег. В такие дни мне или сестре поручали стоять сбоку с огромным веером из перьев, прикрепленным к длинной палке. Мы обмахивали им гостей, а заодно отгоняли от угощения мух.

Иногда от нашего усердия на пол слетала сахарная пудра. «Даже не вздумайте ее пробовать, когда будете прибирать, – как то сказала нам повариха. – Седди посыпает пироги ядом, когда ей только вздумается». Поговаривают, что именно из за этого у хозяйки после юного мистера Лайла и мисси Лавинии родилось двое синих детишек, а сама она так обессилела, что потом оказалась в инвалидном кресле. А другие считают, будто все беды хозяйки оттого, что когда то ее семью прокляли. Видно, это наказание Лоучам за то, как они обходятся со своими рабами!

Когда я иду по коридору мимо комнатки, где спит Седди, по спине бегут мурашки и холод пробирает до самых костей.