Я направляюсь к выходу и только теперь замечаю, что Малыш Рэй сбежал, оставив в качестве благодарности пустую обертку от «Эм энд Эмс».

– А Малыш Рэй вот ничего не писал! И пошел на обед!

– Это не ваша проблема, – я обвожу класс взглядом, напоминая себе, что передо мной всего лишь девятиклассники. Этим ребятам по четырнадцать пятнадцать лет, и вряд ли они дойдут до рукоприкладства. Во всяком случае, серьезного.

В классе слышится шорох бумаги, стук ручек, которые ученики выкладывают на парты, лязг молний на рюкзаках.

– А у меня бумаги нет! – заявляет тощий паренек.

– Попроси у кого нибудь.

Он тянется вперед и сдергивает с парты ботаника чистый лист. Жертва вздыхает, снова лезет в рюкзак и спокойно достает новый листок. Боже, храни ботаников! Вот бы у меня весь класс был такой! На всех уроках!

В итоге победа остается за мной, если можно так выразиться. Со звонком я получаю от учеников, торопящихся удрать из класса, целую стопку мятых бумажек с рассуждениями на заданную тему. И только когда последняя группка девятиклассников преодолевает заграждение, которым служит пустая парта, придвинутая мною к двери, я узнаю длинные, тонкие косички, украшенные красными бусинами, выцветшие джинсы и цветастую футболку. А вместе с ними и девчушку, которая утром провожала мальчика от перекрестка до школы и несла его коробку с обедом. Во всем этом хаосе я даже не заметила ее среди присутствующих!

Я заставляю себя поверить, что она то меня не узнала и не связала с утренним чудом, предотвратившим трагическое происшествие. Пролистывая несколько ученических работ, я читаю:

Наверное, это про скотный двор.

Книжка тупая.

Про свинью.

Это пародия Джорджа Оруэлла на СССР.

Надо же, кто то на полном серьезе переписал предложение из аннотации на задней обложке книги. Выходит, надежда еще есть.

А на следующем листке написано:

Эта история о полоумной дамочке, которая с утра попадает в аварию и ударяется головой. А потом забредает в школу, хотя понятия не имеет, что ей там делать.

А на следующий день она просыпается и решает больше туда не возвращаться.

Глава третья

Ханни Госсетт. Луизиана, 1875

Надвинув шляпу с широкими полями на самые глаза и стараясь держаться тени, я пробираюсь вперед в утренних сумерках. Если меня заметят, жди беды. Уж мы с Тати знаем это наверняка. Госпожа никого из издольщиков и на пушечный выстрел к хозяйскому дому не подпускает, пока Седди не зажжет в окнах свет. Если меня застанут здесь ночью, чего доброго, примут за воришку.

И тогда хозяйка наверняка порвет договор об аренде земли! Она эти самые договоры терпеть не может, а наш – больше других. Всех нас, кто остался без родителей, она хотела придержать у себя подольше, чтобы мы работали в доме, пока не станем совсем взрослыми и не взбунтуемся. Она и Тати позволила пустить нас на свой надел лишь благодаря массе, который считает, что потерявшие семью подростки тоже должны иметь право возделывать землю и кормить себя. К тому же хозяйка не верила, что старуха и семь неразумных юнцов целых десять лет продержатся на одном крошечном наделе и заслужат право получить его в собственность. Наша жизнь действительно была скудной и голодной, потому что три четверти урожая, выращенного на этом поле, приходилось отдавать в уплату долга за землю или обменивать на товары в местной лавке, поскольку издольщикам запрещено торговать за пределами плантации. Но сейчас эти заветные тридцать акров уже почти наши – тридцать акров, один мул и снаряжение. Но хозяйке это явно не нравится, тем более что наш надел находится совсем рядом с их домом. Она хочет придержать эту землю для юного мистера Лайла и мисси Лавинии, хотя тем куда интересней тратить отцовские деньги, чем возделывать поля.