– Дамы из клуба «Новый век»! – замечаю я, показывая на ответвление Ханни. – Вот та самая родственница, про которую рассказывала моему классу Бабушка Ти, – она еще открыла свой ресторан. Ханни родилась здесь, в Госвуд Гроуве, рабыней. А еще она приходится бабушкой женщине, которая жила в доме у кладбища, – мисс Ретте.

Я потрясена! Восхищена! Моя рука тянется вверх, к пустым фрагментам холста Робин:

– Где то здесь должны быть мои ученики – Ладжуна с Тобиасом – и Сардж. Они – продолжатели этой линии.

Во мне вновь просыпается страсть к истории, и я принимаюсь изучать родословную по древу.

– Мама Ханни была полукровкой – наполовину сестрой Госсеттам, жившим тогда в поместье. Представители этого поколения – Лайл, Лавиния, Джуно Джейн и Ханни – это брат, сестра, сестра по отцу и кузина, если можно так выразиться. Лайл и Лавиния погибли в совсем юном возрасте, а… дочь от второй жены стала… погоди ка…

Натан с любопытством заглядывает мне в глаза и подходит поближе, чтобы лучше было видно.

Я стучу пальцем сперва по одному листу, затем – по другому:

– Эта женщина, мать Джуно Джейн, не была законной женой Уильяма Госсетта. Она была его любовницей, свободной цветной женщиной. Ее дочь, Джуно Джейн Ла Планш, родилась, когда Уильям был в законном браке с Мод Лоуч Госсетт. В ту пору он жил в поместье и владел плантацией. Мод уже родила ему сына, а еще он отец двух дочерей, между которыми всего пара лет разницы в возрасте. Только одна рождена от законной жены, а вторая – от любовницы. Лавиния и Джуно Джейн.

Мне известно, что такие вещи существовали, что в Новом Орлеане и других городах была даже целая социальная система, благодаря которой состоятельные мужчины содержали любовниц, образуя с ними так называемые «левые семьи», а детей от таких смешанных браков нередко отправляли учиться за границу или в хорошие пансионы, им также давали первоклассное образование в области торговли. И все же мне очевидно, что за всем этим все равно стоит людская драма: ревность, обида, горечь, конкуренция.

Натан поднимает на меня взгляд, но молчит. Потом он прослеживает какую то линию от корней до верхних веток, скользя пальцем от одного домика к другому – символам владения поместьем.

– Видишь ли, в чем дело, – говорит он, остановившись у листика, представлявшего младшую дочь Уильяма Госсетта, ту, что родилась от любовницы. – В толк не возьму, почему Госсетты по прежнему владеют этим домом. Последний наследник мужского пола, Лайл, умер. После этого поместье и земли перешли Джуно Джейн Ла Планш, которая, судя по древу, детей не имела. А даже если бы они у нее и были, то носили бы другую фамилию.

– Может, тут то ее исследование и остановилось. Может, дальше Робин продвинуться не смогла. Очевидно, что она так и не завершила работу. Эта работа… можно сказать, она была ею одержима. – Я живо представляю, как сестра Натана изучает все эти документы, как ткет полотно семейной истории. Что же она собиралась с ним делать?

Натан озадачен не меньше меня.

– Ни для кого не секрет, что у нашей семьи есть две линии. – Он отступает от стола и хмурится. – Уверен, это именно та тема, на которую не слишком то хочется говорить ни моим родственникам, ни многим из горожан, но никого она не шокирует… Если не брать во внимание вот это, – он стучит пальцем по крошечному белому войлочному домику, обозначающему передачу собственности в руки Джуно Джейн, затем тянется за конвертом рядом с моей рукой и откалывает его от полотна. Аккуратным почерком Робин на бумаге выведено только одно слово: «Ханни».