|
- Я действительно злоумышляю против ваших близких. Вы единственная, кого я не могу обманывать. Теперь между нами все кончено. Прижавшись лбом к ее руке, он ждал, - но она молчала. Когда он поднял голову, на лице у нее он увидел отчаяние. Все решено, она не принесет жертвы, как не принесет и он. Канцлер и император ушли из сада. Сейчас войдет ее отец. Терра выпрямился во весь рост, притянул ее к себе; держась за руки, оба тяжело дышали, приблизив лицо к любимому лицу. "Мы враги: так будет всегда. Все тщетно! Все тщетно!" - говорили их вздохи, их страдальческие глаза. Вот уже руки поднялись для объятия; сейчас свершится непоправимое; но в этот миг где-то хлопнула дверь. Они услышали голоса и бесшумно отодвинулись друг от друга. Дверь открылась в то время, когда они в молчаливом ожидании глядели на нее. Рейхсканцлер пропустил вперед госпожу Беллу Мангольф, у него под мышкой была целая кипа газет. - Я хотела немедленно сказать тебе, что речь твоего отца для меня крупное событие, нечто неповторимое, - сказала Белла и поцеловала Алису. Очередь была за отцом. Он подошел к дочери, раскрыв объятия, с улыбкой, от которой сердце рвалось на части. Улыбка говорила: "Любимая, мой успех пока еще и твой, а потому прости мне его!" Для поцелуя он отклонил ее стан назад и тотчас снова легко поднял ее. Это было выражением силы и доброты. "Верь мне и будь осторожна!" Она так это и поняла. Из ее закрытых глаз выкатилась слеза. Она подняла глаза и сказала: - Ты такой большой человек. Я так горжусь тобой. - Заплаканная улыбка, как прощание. Он ответил горестной улыбкой... - Меня сильно задержали, - сказал Ланна, поднимая брови. Терра почтительно поклонился. - Император такая значительная личность! - воскликнул канцлер, он, видимо, не мог сдержаться. - Гениален и прост, он воодушевляет меня, а сам остается спокойным. Я благоговею перед ним. - И тут же, без паузы: - Вы читали газеты?.. Можете радоваться! Растерянность полная! Здесь Терра заметил, что у Алисы Ланна появилась складка между бровями, которая придавала ее ясному лбу какую-то ограниченность. Взгляд сделался близоруким; так принимала она любезности Беллы и слушала жалобы отца на прессу. Пресса не вполне уяснила себе важность и всемирно-историческое значение его поединка с английским министром. Он считал, что его недооценили. Терра вспомнил об альбоме с газетными вырезками и, повинуясь какому-то импульсу, заговорил словами статьи, которую мог бы написать. - Напишите ее, время не ушло! - воскликнул Ланна в совершенном восторге. - Самое лучшее, если вы все наиболее существенное скажете от моего имени. На углу стола Терра набрасывал статью, руководствуясь этими указаниями. Белла Кнак-Мангольф то и дело отрывала его; она уверяла, что особенно восхищается изяществом формы в речах Терра. Несчастье коренным образом изменило ее: сорванца и попрыгуньи не было и в помине; она держала себя важно и величаво и старалась выражаться как можно изысканнее. Воздевала руки кверху под прямым углом, говорила несколько свысока и корчила гримаску, которая казалась ей глубокомысленной. - Как это надо понимать? - спросила она у Терра. - Вы защищали рабочих, которые подстрекали к забастовке, как это надо понимать? - повторила она с раздражением. - Но ведь их оправдали. - Да. Однако они нас все равно ненавидят, - руки воздеты под прямым углом, - просто потому, что мы красивые, утонченные люди. Их несчастье в том, что они так ужасающе уродливы, и за это они ненавидят нас. - Гримаска. Терра записал в свой отчет: напыщенная гусыня. Урожденная Кнак, которая стояла подле него, прочла и с возмущением удалилась. |
