|
- Я могу сообщить вам сведения насчет вашего багажа и отвести вас туда, где он находится. Там вам будет удобнее. - Пойдемте! - сказал Терра, он не хотел показать, что сторонится монаха. - Вы здесь живете? - спросил он. - У меня нет постоянного жилья, - ответил монах. - Я посланец. Наш орден существует недавно. Он еще добивается, чтобы его признала церковь. - Неужели еще бывают основатели монашеских орденов? - И притом даже чудотворцы, - сказал монах, смеясь глазами. - Наш основатель знает наперед поступки людей. Разве не удивительно, что он пошел в монастырь, а не окунулся в мирские дела? - А что же он знает? - Нам, братии, он заранее предсказывает наши грехи. Одного, который был усерднее всех, он удалил, ибо видел уже в нем преступника, каким тому предстояло сделаться. - Я не стал бы его тогда удалять, а постарался бы помочь ему. - Удаление и было помощью. Наш настоятель чтит предначертания божьи. Данный ему богом дар читать в сердцах для него тяжкое испытание. И велик соблазн пасть через гордыню. - Для всего этого мы знаем научное обозначение. - Знание для нас, братии, недостижимо. - Он поглядел в глаза Терра. - Все мы - рассеянные по миру посланцы. Отчий дом далеко, Иерусалим еще дальше, но мы надеемся обрести его. - Иерусалим? - Это наша цель, но на пути много трудов, много задержек, можно умереть, не дойдя до града. Столько людей забыли, что в них обитает дух, дух божий, надо напомнить им об этом. - Он силился говорить мягко, даже вкрадчиво, но в голосе пробивались суровые нотки, присущие жителям гор. Пока тот говорил, Терра рассматривал черты старого племени, на которых запечатлелось нелегко давшееся смирение; он думал: и так могло быть. Он видел ручей, стремившийся по скалам, видел сосны, небо и узкую солнечную тропу. Вдруг он сказал: "Досточтимый отец!" - Досточтимый отец, - сказал он, - верьте мне, я всю жизнь по мере умения и разумения служил духу божьему в людях. - Вы веруете в бога? - Нет, - сказал Терра и опустил голову. Потом поднял ее. - Сейчас мне самому это непонятно. Я вижу, что вместо бога веровал в человечество, и это было труднее, безнадежнее. Могу без преувеличения сказать, что в человеке я увидел самое грубое, самое прожорливое, самое злобное из творений предвечного. Если я все-таки уповаю для человечества на будущее, полное разума, добра и чистоты душевной, то сам думаю, не есть ли моя вера - гордыня? - Да, это гордыня. - Хорошо, пускай гордыня. Но эта гордыня, досточтимый отец, доходит до твердой, непоколебимой уверенности в том, что люди - создатели бога. Мы сотворили его не только в мыслях, как говорится, но и в пространстве. - Вы упорствуете в своем заблуждении. - Откуда бы иначе одна мысль давала ответ на другую, последующее событие на предыдущее? Где берется логика, откуда возмездие? Ведь мы противимся им обоим. Почему мы должны гибнуть от своего душевного беззакония? Объясните мне, досточтимый отец, войну! Мы сами поставили над собой судью. Неспособные длительно желать справедливости, мы раз и навсегда воплотили свою волю в боге, который продолжает жить по-человечески вне человечества. Патер сочувственно: - Разве так трудно смириться? Он простирается от вечности до вечности. - Берегитесь, досточтимый отец! Ведь тогда человечество было бы случайным явлением. |
