|
- Состраданием? Я, со своей стороны, твердо убежден, что мир не даст вам и пятидесяти пфеннигов за ваше сострадание. - Я ничего за него не требую, - кротко улыбнулся Гуммель. - За все нужно чего-нибудь требовать, - настаивал Терра. - Вы оскорбляете богом установленный порядок. - После чего Гуммель стал молча пить. Дородная девица на эстраде распевала: "Эрна и Эмиль бьются что есть сил. Они кряхтят, пыхтят, так что швы трещат". После каждого куплета она лениво раз-другой поводила бедрами и с равнодушнейшим видом плутовато грозила пальчиком. - Проповедуйте с подмостков, как целый легион ангелов, - воскликнул Терра, - любой биржевой разбойник в партере влиятельнее вас! Создавайте новые общества для подготовки всемирного переворота, а один-единственный молодой человек, Вильгельм Второй, который бесцеремонно выдвигает на первый план свое "я", воздействует несравненно шире и глубже, чем вся ваша агитация за общественную солидарность. Спустя двадцать лет после доходнейшей из войн <См. прим.> вы хотите заставить народ забыть, откуда проистекает его благополучие? Вот та несокрушимая стена, перед которой вы можете умереть с голоду. Гуммель, дойдя до дна бутылки, развел руками: - Неужели вы сами не понимаете? Вы, как и я, продукт этой войны, последней войны. Должно было явиться наше поколение, крещенное кровью и умудренное опытом с юных лет, чтобы принести человечеству мир. В решении социального вопроса залог вечного мира. - Я тоже не молокосос, - ответил Терра, - и по грубости натуры полагаю, что дух решительнее всего обнаруживается в действии. Эта публика мне нравится, - сказал он, силясь перекричать шум, так как спор столиков из-за прислуживающих дам перешел в драку. Клубок мужских тел, ощетинившийся, как еж, катался, кусаясь и отбиваясь, в луже воды из опрокинутого ведерка от шампанского. Арбитры вскочили на стулья и дикими возгласами поощряли схватку. Местные дамы визжали во весь голос, капельмейстер наяривал Гогенфридбергский марш <См. прим.>. Внимательно приглядываясь к этому ограниченному, но оживленному мирку, Терра думал: "Поколение, крещенное кровью". Хорошо сказано. Вновь и вновь подтверждалась и вскрывалась всеобщая кровавая зависимость, которую он мгновенно осознал в ту головокружительную ночную поездку с вершины башни по спирали вниз, к луже крови, где испустили дух два борца. "Я больше, чем кто-либо, имею право считаться представителем моего поколения, крещенного кровью". Всего лишь день в "Главном агентстве по устройству жизни" - и уже труп! Он вмешался в отношения между двумя атлетами и укротительницей змей, - и все они покончили счеты с жизнью. Катастрофы зарождались в нем и ему подобных. И немедленно перед ним возникло лицо одного из ему подобных, самое враждебное, самое близкое, дышащее презрением, преданное греху честолюбия, - лицо Мангольфа! "Вот мой спутник! Он счастлив был бы увидеть меня внизу, но я выплыву, и если мы когда-нибудь попадем в преисподнюю, то безусловно вместе!" Терра торжествующе заскрежетал зубами, он мысленно провидел отдаленнейшие вехи своей жизни. Но вдруг он вздрогнул, услышав у самого своего уха взволнованный шепот. Это был Куршмид. - Помогите мне, - шептал он, - я борюсь с невыносимыми сомнениями! Неужели вы, при своей неутолимой жажде нравственного совершенства, можете желать войны? Терра, устремив взгляд на клубок дерущихся: - Я хочу того, что должно быть. - Хотят не хотят, - сказал хозяин ресторана, - а должны, - и с помощью слуг разорвал на части клубок. Для умиротворения умов капельмейстер заиграл что-то более спокойное, а дама в платье цвета резеды запела: Нас с небес благословляет мать, Чтоб невинность сердца строго соблюдать. |
