Однако он не лег рядом с ней, и долгое время, пока не спала, она слышала его ровное дыхание на соседней кровати. Несколько раз за ночь она погружалась в неспокойный сон и проснулась окончательно на рассвете при виде холодного ясного света, просачивающегося в комнату.

Она знала, что больше спать не будет, и поэтому выскользнула из постели в своем тонком ночном халате и подошла к окну, не обращая внимания на холод. Она раздвинула шторы так, чтобы можно было посмотреть в окно. Окно выходило под углом на неправильный амфитеатр, состоящий из холмов и города, так, что Головы Льва — правого крыла — не было видно за домом. Разрушенные пирамиды пика Дьявола возвышались прямо над дальним концом города. Ей пришлось посмотреть немного вправо, чтобы увидеть весь Кейптаун, любовно называемый «гора», и когда она повернулась, то увидела четко проступивший ландшафт.

Туман сдуло, и рассветное небо было чистое, с розоватой окраской возле пика Дьявола. Облака-"скатерти" не было над вершиной горы этим утром. Гора стояла чистая, полная благоговейной силы, ее огромная масса тянулась за город, длинная прямолинейная вершина господствовала над небом. Лучи рассвета пробивались сквозь отвесные скалы пропасти и наполняли ее сияющим блеском. Три тысячи пятьсот футов в высоту — она была такой громадной, но каждая расщелина и овраг, каждый выступ были различимы в деталях. Здесь черные боги старой Африки жили задолго до того, как белый человек пришел на континент. И здесь они останутся жить, когда могущество белого человека закончится.

Сюзанна была поражена. Она не думала ни о холодной комнате позади нее, ни о прохладном стекле под кончиками пальцев. Она, вопреки своим детским воспоминаниям, ожидала увидеть не особо примечательную гору, но действительность превзошла даже то, что сохранила память.

Она была дома. Это был тот Кейптаун, который она любила, со Стол-горой, господствующей над небом, и пиком Дьявола с поднятой над долиной острой вершиной. Она больше любила старое название пика; Уиндберг — гора ветра. Каким пристанищем для штормовых ветров была гора, когда в Кейптауне стояла зима или лето! Сегодня белые дома и красные крыши не увидят больше тусклого и серого света, На них будет литься чистое, свежевымытое сияние, не тронутое промышленной копотью.

Она не слышала, как Дэрк покинул постель, и не знала, ого он рядом, пока он не обнял ее и не притянул к себе ее худенькое тело. На мгновение она сжалась, но затем тепло любви разлилось в ней, и она снова ожила.

— Прости, дорогая, — сказал он нежно и поцеловал ее в то место, где над ухом завивались короткие волосы.

Она забыла про гору и повернулась к нему. Волна облегчения поглотила ее и вынесла из мрака. Она обняла его за шею и прижалась щекой к его щеке.

— Дэрк, это было ужасно! Ты был так далеко, и я не знала, как добраться до тебя.

— Я знаю, — сказал он. — Временами дьявол непримиримости поселяется во мне. И ты прячешься от меня за твоим непроницаемым взглядом. Мы не должны допускать, чтобы это повторилось, любимая. Ты знаешь, как я люблю тебя. Никогда не забывай этого.

«Он тоже знает, как сильно я его люблю», — подумала она. Не было нужды, чтобы он слышал эти слова. Она говорила это своими руками, обнимающими его лицо, своими губами, прижимающимися к его губам. Объятия были тем слаще, что, хотя и ненадолго, они были так пугающе далеки друг от друга.

Прежде чем они возвратились в тепло одеял, она еще раз повернулась к горе.

— Я помню, как они называют ее: Старый Серый Пана. Ох, Дэрк, как хорошо быть снова дома. Вчера я не находила себе места. Я не могла найти тебя, и мне было страшно.

Его руки нежно сжимали ее плечи.

— Ты видишь ущелье, которое разрезает холм там, внизу? Дом, где ты жила ребенком, находится как раз напротив.