— Вам кого? — спросила девушка, точь-в-точь Оксана, только большая.

— Они ко мне! — сказала Оксана, выскакивая из кухоньки. — Варя, задвинь поросячий чугун, у меня чуть не упал.

Дверь отворилась.

— Что тут за толпа?

Мальчишки закрутились, мешая войти, и наконец догадались прижаться к стене.

— Это ко мне, — сказала Оксана матери, теребя подол сарафана.

— Вижу, что не ко мне. А чего это на ночь глядя?

Федя готов был скакнуть за дверь, но Кук шагнул вперед и протянул Оксане сверток.

— Это наш подарок. На день твоего рождения. Мы тебя поздравляем и желаем счастья.

Оксана взяла сверток, перевязанный атласной тесемочкой. И так стояла, держа его на вытянутых руках. Выскочила из кухни старшая сестра, сверток на стол, развязала, ахнула. Приложила платье к Оксане, бросилась к мальчикам и каждого поцеловала в обе щеки.

— Что это за новость? — мать взяла платье. — Где это вы… сперли?

— Мама! — сердито крикнула Варя.

— Что мама? Малы такие подарки отваливать.

— Это платье сшила моя мама, — сказал Кук. — А деньги мы давно копили.

Не совсем точное объяснение, но что поделаешь? Долго станешь объяснять — за дверь выставят.

— Господи! — мать Оксаны, с платьем в руках, села на лавку. — Господи! Простите меня, ребятки, дуру! Милые вы мои, садитесь за стол! Девки, да чего же вы стоите? Угощайте гостей! А ты, Оксана, надень обнову. Порадуй друзей своих.

Лампу зажгли, фитиля не жалея, не приворачивая. Оксана вышла в новом платье, глаза в щелочки, губы зажаты.

— Ты чего дуешься? — удивилась мать.

Оксана прыснула, качнула люльку, подхватила меньшую сестренку на руки, сунула в люльку, еще качнула.

— Вывалишь! — испугалась сестра.

— Ха-ха-ха! — смеялась Оксана. — Остановиться не могу. Ха-ха-ха!

Потом они пили красный свекольный квас, ели мятую картошку с конопляным маслом, грызли семечки, устилая шелухой пол, играли в карты, в короля-принца. Трижды играли и трижды королевой была Оксана. Мать проводила их каждого до дома. Сначала Кука, потом Федю.

— Чтоб сердце у меня спокойно было, — говорила она. — Меня никто не тронет, а вам жить да жить надо. Вон вы какие растете.

Яшка себя проводить не позволил: как-никак опора семейства.

Глава девятая

1

Николай Акиндинович Страшнов возвращался из владений лесника Прасковьи. Ехали вчетвером: Прасковья, Цура, Горбунов и сам. Ехали с песнями, потому что никого они в тот вечер не боялись и себе цену знали.

Ездили составить акт на самовольную порубку. А вышло так, что и порубщика нашли, и срубленный лес.

Дезертиры в последние месяцы совсем было перевелись: старых выловили, новым взяться неоткуда. И трус понимает — мир не за горами, на чужой земле идет война.

И надо же, наскочили на молодца. Вернее, сам он на Прасковью и на Горбунова выйти не побоялся.

Обрез наставил и командует:

— Ружье, дамочка, на землю положь. Ты, мужик, сапоги снимай и телогрейку. А с тебя, дамочка, платок.

Не заметил дезертир Николая Акиндиновича. Ветрено было. Под шум сосен зашел лесничий за спину дезертиру да и крикнул:

— Руки за голову!

Дезертир руками вскинулся — и урони обрез. Нагнулся было, а Горбунов — рядом, сапоги стаскивал, — хвать оружие. И Николай Акиндинович из кустов сиганул да со всего плеча так двинул дезертиру по боку, что пришлось милиционерам везти задержанного в больницу; с ребром что-то.