Изменить размер шрифта - +
Откровенный разговор рассматривался как один из вариантов самоубийства. Татум сглотнула.

– Мне кажется, что я иду по сырому снегу. – Она перебила психолога, который пытался разговорить Дрейк, глядя на нее сверху из панорамного окна. Говорила Тат не ему – сквозь. – При каждом шаге в сапогах хлюпает, под мокрой кашей скользит лед, идти тяжело и муторно. Будто каждый шаг – как первый, ни оттолкнуться, ни разбежаться. Бредешь, скользишь, балансируешь, а каждая мнимая опора оказывается иллюзией, противным обманом, не разрешая на себя опереться. – Дрейк всхлипнула, вытерла рукавом нос, дрожащими от холода пальцами достала новую сигарету.

– И ты так устаешь идти, так устаешь от вечной недо-весны, что вопреки интуиции на очередном шаге решаешь поверить, что этот лед будет особенным. Этот шаг окажется верным и решающим, лед там будет крепким и шершавым. Не пустить корни, так передохнуть от вечного скитальчества точно сможешь. – Колесико зажигалки не хотело поддаваться, Дрейк чертыхнулась себе под нос, с пятого раза подпалив сигарету.

– И ты столько уже прошел, столько иллюзорных опор видел, столько раз поскальзывался и поднимался. Поднимался, даже когда хотелось раскинуть руки и умереть в холодном снегу, смотря в мутное небо. Столько узнал о себе в этих мерзких, поганых, подлых ситуациях, изучил текстуры снега, привык к дождю и слякоти, все знаешь о поведении льда. И, зная все это, думаешь: даже если этот тоже окажется ненадежным и скользким, ты это заметишь. – Дрейк затянулась табачным дымом и выдохнула его через всхлип. Старицкий на том конце провода молчал. – Заметишь чертов скользкий кусок льда, потому что он – не первый. Не такой же, но все они, в общем-то, одинаковые, эти куски льда. Заметишь раньше, чем поскользнешься и больно ударишься задом о ледяную корку. Не раз уже падал и не раз поднимался – заметишь.

Дрейк чувствовала, как холод пробирается сквозь пальто, минуя кожу и мышцы, к самому сердцу.

– А потом открываешь глаза, глядя в мутное серое небо, и даже не помнишь, как поскользнулся, не то что не заметил подлянку все-таки не шершавого льда. Лежишь, спину и грудь ломит от боли падения, но больше всего злишься на себя. Знал же, что скользко. Знал и все равно понадеялся. Даже не просто упал, поскользнулся, а перед этим поверил, что, черт возьми, устоишь на ногах и передохнешь. Поверил настолько, что момент падения пропустил.

Промозглый, холодный взгляд темных туч с прищуром оглядывал растрепанную Татум. Казалось, она стоит не на бордюре, а на краю земли: маленькая, беззащитная, неустойчивая. И если упадет к слонам и черепахам в небытие – так тому и быть.

– А ведь никто гарантий и не давал, – глотая всхлип, продолжила Дрейк. – Все знали, что лед скользкий. Ты знал. И все равно облажался. И винить, кроме себя, некого. Ни снег, ни бурю вокруг, ни тем более лед. Он всегда был скользким и поддерживать не обещал. И обстоятельства не изменились. Облажался только ты – с набитыми шишками, выработанным вестибулярным аппаратом, открытыми переломами после падения с гор ты вставал и поднимался. Шел дальше, зализывал раны, надеялся на себя и никогда не сдавался. А разбил тебя всего один шаг. И лед, который всегда там был.

Пламя ее улыбки истлело. Потухло, осыпалось пеплом под ноги. Она давно поняла, что опираться нужно только на себя. Когда в семнадцать видела опору в окружающем мире и друзьях – мир рухнул. Теперь рухнула и она. На колени перед Крисом. Во всех смыслах.

– И вопрос всего один, Андрей Игоревич. – Татум сморгнула подступившие слезы, выдохнула терпкий дым. – Как найти себя среди обломков льда, каши мокрого снега, и стоит ли в принципе дальше идти?

Она замолчала, туша мыском сапога бычок на холодном асфальте, закусила губу. Слов больше не было. Подняла глаза выше, на окна квартиры психолога, заметив мужчину и его пристальный взгляд.

Быстрый переход