Изменить размер шрифта - +
Подняла глаза выше, на окна квартиры психолога, заметив мужчину и его пристальный взгляд. Может, самоубийство посредством откровенного разговора – не такой плохой вариант? Только сил подняться к нему не было.

Старицкий сосредоточенно кивнул.

– Жди. Я к тебе выйду.

 

 

Старицкий

Тени мертвых воспоминаний, неостывшие, знойные, гноящиеся, бродили по кромке фарфоровой чашки. Татум гипнотизировала их – болезненным, тяжелым, воспалившимся взглядом. Отражала радужками брызги лучей, преломлявшиеся сквозь стекло, пока Старицкий изучал ее.

Изломанная, надтреснутая, расколупанная Татум в своем полубреду напоминала темное искусство. То, которое создают в момент отчаяния. Выплескивают, выжигают в камне, на бумаге: нотами эмоций, страха и бреда, лишь бы освободиться от груза и забыть в кладовке, а в лучшем случае – сжечь.

Темные брови, вздернутый нос, глубокие карие глаза. Дикие и свободные, как вспаханная земля, обманчивые, хитрые, умные. Татум с ее вечно ищущим взглядом напоминала ему шедевр, который создают в ярости. На импульсе страсти, с оголенными нервами, в абсолютном разрушении.

Такое нельзя показывать на выставках. Излом слишком очевиден – творение транслирует только надрыв, бесконечность и боль. Либо… это и есть его апогей. Смелый, яростный, порочный шедевр, ведущий в ад своими карими глазами.

– Вы смотрите на меня не как психолог. – Татум скривила губы в улыбке, брякнув первое, что пришло в голову, чтобы разрезать мутную тишину.

Старицкий моргнул, распрямив плечи, сложил руки в замок на животе.

– А как я смотрю на тебя? – Мужчина чуть наклонил голову вбок, профессионально меняя правила игры.

Татум задала неудобный вопрос, но оправдываться он заставил ее.

Дрейк пожала плечами, громко отхлебнув чай.

– Как инквизитор.

Старицкий тихо рассмеялся, с интересом глядя на Дрейк. Магия в ее глазах была очевидна. Он просто пока не выбрал место, где будет разводить костер.

Она посмотрела на него внимательно, не отводя взгляд, – эта ее привычка заставляла Старицкого вспоминать о наличии силы воли.

Смотрела Дрейк откровенно и долго. Почти интимно. А сегодня между ними не было двух метров пространства его кабинета – только столик в кофейне диаметром ничтожных пятьдесят сантиметров.

– Кто стал льдом под твоей подошвой, Татум?

Он выдохнул вопрос ей в лицо, откинулся на спинку стула. Дрейк не отреагировала. Закусила изнутри щеку, отхлебнула, чуть сербая, чай. Сдула воспоминания с кромки чашки.

– Я не хочу говорить о нем или о том, почему он оказался скользким, Андрей Игоревич. Я хочу узнать, что делать с болящим копчиком и как догнать наконец весну. Хочу идти по сухой дороге.

В ней было много всего. Помимо смелых подозрений на ее счет, Старицкий был уверен: Татум нравилась людям. Ее контрастность подкупала. Подкупали смелость в проявлении эмоций, искрящийся взгляд и язык без костей в противовес железному занавесу на охране чувств.

При ярком, слепящем глаза темпераменте Дрейк была абсолютно закрытым человеком, на пороге ее души не было коврика с надписью: «Добро пожаловать». Там, как на входе в гробницу фараона, любого поджидал коридор со взрывчаткой, капканами и ножами в стенах.

Сокровищница ее чувств, которую Дрейк так тщательно берегла от вторжения, только гробницей назвать и можно было. Она свои чувства не защищала – погребла под бетонными плитами сарказма, ярости и бесконечной боли. А на воротах прикрепила свою улыбку и строгий, бездонный взгляд.

– То есть как не сгрызть себя вместе с печенью, утопая в вине? – с тихой иронией поинтересовался Старицкий.

Тат сощурилась, расслышав полутона.

– Ага. Только не в вине – в виски.

– Смешно.

Быстрый переход