Изменить размер шрифта - +
Как будто первым должен был сделать это он, но не решился.

Тат глядела на него как на идиота, а он себя по-другому вести не мог. Так всегда бывает, когда раскрываешь душу: мозг остается обескровленным.

– Ошибаешься, Крис, – спокойно проговорила Татум. Смотрела на парня со снисхождением и грустью во взгляде. – Во-первых, мне не нужно, чтобы меня выбирали. Потому что я никогда не буду вариантом. – Ее голос понизился, становился горячее. В этот момент Крис бесился: хотел ее заткнуть или трахнуть. Желательно все вместе, но Дрейк была настроена решительно – как и всегда. – Во-вторых, – она сглотнула, – от тебя мне точно не нужно уже ничего.

Она надела джинсы, схватила со стола сумку, направилась к двери, оставляя Криса одного. Вертинский скрипнул зубами.

– Ну и катись, больно надо! – зло бросил Крис ей в спину, будто это чем-то поможет. – И кстати, минет ты делаешь на троечку. – Он сам себе захотел отрезать язык после этих слов, но дыру в груди заделывала только ответная боль.

Татум усмехнулась, кинула на Криса уставший взгляд через плечо.

– Слова не мальчика, но мужа, Вертинский. Спокойной ночи.

И закрыла за собой дверь.

Крис в гневе швырнул на пол чашку. Стекло разбилось вместе с сердцем.

Глава 6

 Соло на одной клавише

 

Татум

Татум молчала в трубку. Пыталась протолкнуть сквозь зубы слова, блуждала в собственных мыслях. Горечь на языке мучала рецепторы со вчерашнего вечера – хотелось быть сильной. Независимой. Яркой, пылающей, как абстракция Поллока, но на поверку гадкое послевкусие ссоры заставляло быть в собственных глазах неудавшимся, полустертым штрихом. Бесцветным, безжизненным и черновым.

Шедевр, рожденный под сильной, талантливой рукой, был рядом, но где-то в завтрашнем дне, он не принадлежал сегодняшней Татум. Сиюсекундная Дрейк была слабой, растрепанной и злилась.

В первую очередь – на себя. За то, что это ее задело. За то, что она позволила словам избалованного мальчишки себя ранить. А могла гордо вздернуть подбородок и уйти победительницей. Посмеяться над несуразной ситуацией, пожать плечами и заняться своими делами. Так вроде и сделала, но…

Так казалось первые несколько часов. Татум заснула беспокойным, дурным, ненадежным сном и проснулась в прекрасном настроении. В настолько хорошем, бодром и вдохновленном состоянии, что сама удивленно хлопнула ресницами отражению в зеркале.

Дрейк собой гордилась. Она настолько не хотела расстраиваться, так отчаянно не хотела быть типичной девочкой-жертвой, что собрала волю в кулак и запретила себе огорчаться. Они даже не встречались, он ей никто – в чем проблема?

Она подарила себе жизнь без Криса Вертинского во всех щелях. Почему нельзя было это просто выплакать?

Потому что Дрейк знала, из-за чего в этой жизни действительно стоит переживать. Из-за того, что покалечила человека, – да. Из-за осознания, что твоя жизнь на дне, что тебя не уважают не только родители, но и не уважаешь ты сам, – абсолютно. Когда рвешь связи с родственной душой, понимая, что тебя растоптала эта дружба, – естественно. Здесь даже можно порыдать несколько дней в подушку. Но из-за парня, который сказал, что ты плохо сосешь, и поставил тебя на одну планку со всеми, решив, что звание его девушки тебя оставит с этой стороны порога, – увольте. Это для слабаков.

Слезы из-за парня – для тех, кто ничего хуже страха перед родителями за двойку в дневнике не испытывал. А Дрейк испытывала. Она знала: в градации ее жизненного опыта слова Вертинского имеют ничтожно малое значение.

Поэтому она безжалостно умертвила обиду. Вскрыла грудную клетку, пошарила пальцами между ребер, поймала ее за склизкий хвост и сломала той хребет в болезненных, волевых объятиях.

Дрейк улыбалась.

Быстрый переход