— Это уже четыре, — заметил Костя. — На пять ты попросишь для своей зазнобы вольную, оклад и рабочее помещение. А на шесть?

— На шесть — чтобы Миша ко мне не лез. — Я пропустил издевку мимо ушей. — Если хочет думать, что это блажь — пусть думает. А тебе я покажу ре-зуль-тат.

Последнее слово я отчеканил по слогам, и Костя сдался окончательно. Стребовав с него обещание завтра же с утрам поговорить с мужиками из гаража, я ретировался наверх. Как можно быстрее — не дожидаясь, пока брат очухается и возьмет с меня слово дворянина ни во что не встревать и вообще вести себя прилично.

Потому что встревать ни во что я, разумеется, не собирался, а вот насчет «вести прилично» кое-какие сомнения все же имелись. Природа настойчиво брала свое, и даже тренировки с Андреем Георгиевичем не могли вымотать меня настолько, чтобы насовсем прогнать те еще мыслишки.

Костя наверняка бы назвал их недостойными дворянского происхождения, но что-то подсказывало, что он — с его-то внешностью, манерами и обаянием — в мои годы неплохо порезвился и в Елизаветино, и за его пределами. И все же как будто без последствий: пару раз мне приходилось видеть здесь мальчишек лет семи-восьми, голубоглазых, худых и с отдающими рыжинкой темными волосами — но сходство все же оказывалось слишком уж поверхностным, чтобы спешить с выводами. Если бы Костя перестарался, пацаны наверняка выросли бы Одаренными, и тогда… В общем, чем бы брат ни занимался втайне от отца и деда, он умел делать это аккуратно.

В отличие от Миши. Четыре года назад я был еще мал, но все же не настолько, чтобы не понять, за что именно брат получил от отца. Таких смачных лещей, что до самого отъезда в Павловское ходил по струнке и на всякий случай шарахался даже от уже тогда разменявшей седьмой десяток Арины Степановны.

В общем, я не собирался отставать от братьев и однокашников из лицея, которые уже вовсю хвастались своими амурными приключениями. Не то, чтобы это отодвигало за задний план все остальное, но образ Настасьи Архиповны в подвязанной над пупком серой рубахе на голое тело упорно продолжал стоять перед глазами. Отчасти затмевая даже образ Гижицкой.

Которой — по-хорошему — следовало опасаться.

Умыв лицо и шею холодной водой, я с усилием отогнал лишние и чересчур жаркие мысли и плюхнулся на кровать с книгой. В библиотеке нашлось немало талмудов, посвященных самым разным видам магии, но о менталистах ученые мужи писали откровенно куцо. Их умения вообще стояли как-то в стороне, особняком. И неудивительно: и с боевыми атакующими заклятьями, и со знакомыми мне плетениями общего у них было немного. Одно дело — оперировать чистой силой Дара, придавая ей форму Булавы и Серпа — или плести контуры с заданными свойствами. И совсем другое — использовать родовой талант для воздействия на чужой разум.

Так что пришлось довольствоваться малым.

Небольшими разделами, в которых истории содержалось куда больше, чем голых фактов и уж тем более практического руководства. Да и сама история оказалась настолько сдобрена легендами, приукрашиваниями и небылицами, что выкачивать из пожелтевших от времени страниц хоть что-то полезное приходилось буквально по каплям.

Ментальная магия — впрочем, как и любая другая — ранжировалась по силе Дара. Можно сказать, по уровням, которые появились задолго до реформ Петра Великого и появления четырнадцати классов. И если базовые трюки мог осилить почти любой, то по-настоящему могучие заклятья требовали серьезной подготовки и умения.

Даже слабенькие Одаренные уже не одну тысячу лет назад умели отводить глаза, создавать простенькие иллюзии, запугивать или подчищать простым смертным память. Совсем немного — заставить забыть какую-нибудь мелочь или что-то не самое значительное.