— Да, я знаю, — , ответила она, — и это удивило меня.

Она сказала это не подумав. Спохватившись, что допустила бестактность, сама того не желая, она быстро добавила:

— Извините. Я не должна была так говорить.

— Мне хотелось бы, чтобы вы говорили искренне, — ответил герцог. — Я догадываюсь, что вы скорее всего ожидали найти в моей библиотеке современные романы и спортивные хроники.

Она удивленно и пытливо взглянула на герцога и впервые подумала, а может, он вовсе не такой, каким она его представляла.

Он спокойно сказал ей:

— Теперь вы хотите прислушаться к своей интуиции, которая так свойственна всем русским.

Он будто вспугнул княжну, она резко парировала:

— Почему вы говорите… так? И почему вы хотите показать, что… читаете… мои мысли?

— Я могу читать их.

— Тогда, пожалуйста… не делайте этого.

Она вновь отвернулась и стала всматриваться в горизонт, и он знал, что теперь она думает не о России, а о нем.

— Мне кажется, вы согласитесь, — сказал он, — что в нас много общего и мы могли бы говорить о многом, интересном для нас обоих. Помните, как хорошо сказано у Омара Хайяма? — Она не отвечала, и он прочитал на память:

Ты — словно дверь, к которой нет ключа,

Завеса, за которую не взглянешь;

Давай поговорим хотя б о мелочах,

И для меня понятнее ты станешь.

Наступила пауза.

— Отец ждет меня, — произнесла наконец княжна. — Я должна идти.

Не взглянув на герцога, она ушла, и он не пытался задержать ее.

Он облокотился о поручень и размышлял об их разговоре, который казался таким необычным особенно для молодой леди.

Он чувствовал, что все-таки после беседы в каждом из них сохранилось что-то недосказанное.

Более того, герцог был твердо убежден, что княжну тоже яе покидало ощущение какой-то недоговоренности между ними.

Княжна по-прежнему оставалась неуловимой.

— Будь я проклят! — воскликнул он. — Почему она не может хотя бы проявить благодарность, как остальные?

Не утешали его и слова князя Ивана, который воскликнул за завтраком:

— Вы и представить себе не можете, Бакминстер, что для нас значит после стольких лишений спать в удобной постели, сидеть за таким изобильным столом и знать, что еды хватит еще на целый день.

Князь сказал это в порыве чувств и, как бы устыдившись собственной откровенности, засмеялся и добавил:

— Извините меня. Я понимаю, что сдержанному англичанину я могу показаться чересчур эмоциональным.

— Я прекрасно понимаю ваши чувства, — ответил герцог, — и думаю, что всем нам было бы неплохо иногда более чутко относиться к эмоциональной откровенности друг Друга.

Герцог понимал, как Гарри удивляется ему, а Нэнси сказала:

— Ты прав, Бак. Мы так привыкли сетовать и заниматься только собственными проблемами, что забываем порой о других людях, живущих вдалеке от нас. Вот, скажем, как князь Иван, который может поведать дам о гораздо более тяжелых испытаниях.

— Этого-то я все-таки и не должен делать, — сказал князь, — и если я начну жаловаться, прикажите мне замолчать. Просто сейчас я хотел выразить благодарность.

— Я знаю, — сказал герцог, — а когда вы закончите завтракать, может быть, нам прогуляться вместе на палубе?

— Да, конечно, — согласился князь, поняв, что герцогу хочется поговорить с ним.

Они вышли из салона, несмотря на то что Долли совершенно недвусмысленно давала понять, что хотела бы составить им компанию на прогулке.