Герцог быстро прошел в каюту.

Достаточно было беглого взгляда на Великого князя, чтобы понять: больной боролся с удушьем.

Герцог приподнял его повыше на подушках и резко сказал:

— Бренди и ложку!

Милица выполнила его просьбу, и он дал Великому князю несколько капель бренди. Через минуту-другую на лице больного появился румянец, и он задышал более равномерно.

Герцог устроил его поудобнее, присел рядом и нащупал его пульс.

Рука Великого князя похолодела, а пульс был очень слаб.

Милица следила за ним, встав с противоположной стороны кровати.

— Ему нужен доктор, — прошептала она.

Герцог чувствовал, что никакой даже самый опытный доктор ничего не сможет сделать для Великого князя.

Наконец он открыл глаза, но ему, видимо, трудно было сосредоточить взгляд на чем-либо, и Милица приблизилась к нему и спросила:

— Что с тобой, папа?

Через несколько секунд у старика прояснился ум, и он узнал дочь.

— Милица!

— Я здесь, папа, и герцог рядом. Мы испугались за тебя.

Не без усилия Великий князь посмотрел на герцога, слушавшего его пульс, и медленно и слабо произнес:

— Позаботьтесь о Милице.

И этими последними словами он закрыл глаза, голова его упала набок, и пульс больше не прощупывался.

Герцог все понял, но Милица с отчаянием глядела на отца, затем подошла к кровати с бутылкой бренди.

— Дайте ему еще бренди — быстро! — вскричала она.

Герцог поднялся, мягко положил руки Великого князя ему на грудь и повернувшись к ней, сказал:

— Мы ничего больше не сможем сделать.

До Милицы не сразу дошел смысл его слов. Что-то прошептав, она машинально двинулась к герцогу и уткнулась лицом ему в плечо.

Он обнял ее за плечи и ощутил, что она была в одной тонкой ночной рубашке, оставленной ей Нэнси. Ее распущенные волосы доходили до талии. Но на все это он не обратил внимания, когда только вошел в каюту, потому что был поглощен состоянием Великого князя.

Держа теперь Милицу в своих руках, он хотел защитить ее и позаботиться о ней — такого наплыва чувств он раньше не испытывал ни к одной другой женщине.

Она дрожала у него в объятиях, но не плакала и лишь пыталась как-то справиться с собой, словно ощущала себя под обломками в одночасье рухнувшего на нее мира.

— Сейчас трудно о чем-либо думать, — очень нежно сказал герцог, — но ваш отец избежал многих страданий.

Вряд ли бы операция могла пройти успешно.

— Я не могу… поверить, что он… покинул меня… — еле слышно проговорила Милица, и голос ее оборвался на полуслове.

— Он обрел покой, — сказал герцог.

Он отвел Малицу в ее каюту и послал за Доукинсом.

— Я боялся, что это произойдет, ваша светлость, — сказал Доукинс. — Организм его высочества с каждым днем становился слабее и слабее.

— Я тоже этого опасался, — согласился герцог.

— Не намерены ли вы похоронить его в море, ваша светлость?

— Это хорошая идея, Доукинс.

Он вошел в каюту Милицы.

Она лежала на кровати так же, как он оставил ее, и, как он и ожидал, не спала, уставившись широко раскрытыми глазами в какую-то в невидимую точку.

Когда он вошел к ней, она не смутилась и не удивилась, видимо, не оправилась еще от шока и не в состоянии была ни о чем думать, кроме отца.

Герцог сел рядом с кроватью и взял княжну за руку.

— Я хочу, чтобы вы выслушали меня, Милица, — сказал он, — это очень важно.

Ее пальцы сжали ему ладонь, но он знал, что она инстинктивно просто хочет ухватиться за что-то надежное и прочное, как за соломинку, и сам он тут ни при чем.