— Пожалуйста, — тихо сказала Сюзан.

Он жутко сопел и откашливался, а затем совершенно спокойно спросил:

— Ну, милочка, зачем вы, собственно, пришли?

— Учиться, — сказала Сюзан решительно. — Хочу научиться всему, что вы мне сможете предложить.

— В таком случае, — серьезно сказал он, — у меня будет непростая задача. — Он замолчал, покрутил усы, глаза его сверкали. — Полезайте-ка наверх, — распорядился он. — Принесите инструменты. Начнем с них.

Сюзан влезла наверх и один за другим спустила инструменты вниз.

— А теперь смотрите, — начал скульптор и два часа подряд рассказывал ей об инструментах.

— Вы опаздываете, — заворчал на нее Дэвид Барнс после обеда. — Чему научились?

— Я научилась, где покупать инструмент, — сказала она. — Мне придется поскорее заработать деньги, Дэвид. Половину денег я потратила на инструмент — я потратила половину денег на хлеб для своих детей!

Барнс стоял у столика с наклонной доской и рисовал приземистую коренастую фигуру. Он взглянул на нее.

— Я вам говорил, что материнство — не для вас, — жестко сказал он. Но глаза его лукаво сияли.

* * *

Она постоянно рисовала, училась делать остовы для статуй, училась перемешивать глину, училась приготавливать гипс. Она забыла, что у нее не мужские мускулы, она научилась сгибать железо, изгибать толстую проволоку, научилась рассчитывать напряжение и давление большой глиняной статуи. Все, что она до этого знала, превратилось в ничто — ей столькому еще предстояло научиться.

— Рассчитайте! — приказывал маэстро. — Если бы Лаокоон был из глины, какой размер был бы у опорной арматуры и какая у нее должна быть форма?

Несколько часов она сидела, как школяр, считала, грызя ручку и бормоча таблицу умножения, а когда, наконец, показала ему свой набросок, то он чуть не лопнул со смеху.

— Эти змеи! — хохоча, кричал он. — Эти змеи — все бы рухнуло на землю!

А она стояла, не отрывая взгляда от рыхлых штрихов его черного карандаша.

— Вот так! — сказал он. — И так, и вот так. — Она чувствовала, как жирные черные линии въедаются в ее мозг.

…Остаток денег она отдала Джейн и та хранила их, как зеницу ока, экономила их, как кровь, платила только за квартиру и еду.

— Сообщи мне, когда у нас останется только на месяц, — сказала ей Сюзан. Но Джейн пока что молчала.

— Сначала ремесленник, — сказал маэстро, — а уж потом художник. Художником можно не стать никогда, — добавил он, — потому что все зависит о того, что в вас сидит, милая. Человек художником не становится — он или художник, или нет.

Сюзан не задала ему вопрос, который вертелся у нее на языке: «А что я, художник или нет?» На это ей не мог ответить никто, кроме нее самой. Когда она овладеет ремеслом, то сама задаст себе этот вопрос, сама же и ответит.

— Дух. Все зависит от его меры, — говорил он, оттачивая при этом узкий резец. — Небольшой талант и великий дух лучше, чем наоборот. Если же талант и дух равны, ну, тогда… Один или два раза я это видел.

Он пристально посмотрел на нее ясными глазами из-под косматых бровей.

— Вы не хотите ни о чем спросить?

— Нет, — ответила Сюзан твердо.