— Естественно, я буду продолжать работу, — она посмотрела на него с удивлением. — Только не знаю, когда начать…

Он, казалось, даже ее и не слышал. Он все ей продемонстрировал. Он гордился своим домом и более всего — ателье, которое сам проектировал. В нем были огромные окна со шторами, весьма хитроумно управляемыми при помощи шелковых шнурков и блоков, многочисленные встроенные шкафы с материалами, мольбертами и инструментами — все это составляло резкий контраст с пустой ригой и совершенно беспорядочно оборудованным ателье старого маэстро, ей даже и не снилась такая роскошь. Сюзан часто поднималась наверх, чтобы посмотреть на работу Блейка, но сама она не работала. При всей этой окружающей ее роскоши ей и в голову не приходило ничего, чтобы ей хотелось создать.

Зачем ей спешить? Ей чудесно жилось в доме Блейка, приятно было осознавать, что она жена Блейка. Она была совершенно счастлива.

Когда она вышла замуж за Марка, то неустанно думала о других вещах, которые она хотела бы делать. Теперь же, даже если бы Блейк был беден и если бы ей пришлось готовить еду и мыть полы, она не хотела бы делать ничего иного, только быть тем, чем была, то есть любимой женой Блейка.

— У меня все еще нет ощущения, что я твоя жена, — вновь и вновь говорила она ему.

— Это вообще не важно, — весело говорил Блейк, — это всего лишь чистая формальность, к которой мы прибегли всего лишь из-за того, что она нас устраивает. Единственное, что важно, так это то, что ты — моя любовь.

Он накидал подушек на огромный диван, стоящий в ателье. Лежа на нем, она наблюдала, как Блейк работает. А работал он с жуткой скоростью, не переставая насвистывать, потом на минутку прерывался, чтобы приготовить себе коктейль, потом снова бросался к Сюзан в порыве страсти, которая завладевала им и снова оставляла его так внезапно, что Сюзан чувствовала себя бессильной и сбитой с толку. Его страсть всегда заставала ее врасплох.

Когда она вот так смотрела на него, то время от времени ее удивляло собственное удовлетворение. В ней уже не было тяги к творчеству, а если и была, то, может быть, она компенсировалась упорной и вдохновенной работой Блейка. Рядом с его произведениями ее работы казались бы слишком массивными и громоздкими. Он как раз работал над созданием своей галереи современного искусства. Один или два раза в неделю она видела в ателье натурщиков — молодых мужчин и женщин с худыми, чувственными телами. Блейк проворно делал с них наброски в виде серии прерывистых, изогнутых плоскостей, которые одновременно были и абсурдными и реалистичными.

— Я вообще не понимаю того, как тебе удается чего-то добиться, — сказала она ему. Но я чувствую, что это — искусство.

— Это едва ли не единственное искусство сегодня, — заявил Блейк небрежно.

Сюзан посмотрела на него. Если он неправ, то ей надо было бы с ним поспорить. А он неправ. Ни в какой из эпох не существовало всего лишь одного искусства.

— То есть единственное живое искусство, — добавил он и начал насвистывать мелодию из румбы, которую они в предыдущий вечер танцевали высоко под звездным небом. Каждый вечер он водил ее куда-то на люди, где их не знали, и затем они вместе смотрели с высоких зданий вниз, на бесконечные нити нанизанных огней.

* * *

Однажды она спросила у Блейка:

— Мне надо бы съездить навестить родителей. Почему же мне не хочется? Я всегда думала, что люблю их — и я люблю их.

Блейк усмехнулся:

— Может быть, мне удастся сделать тебя откровенной. Ты ведь их никогда не хотела навестить, ты только считала, что тебе надо бы хотеть этого. Дети, как правило, недолюбливают своих родителей, что вполне естественно.

— Я не верю в это, — сказала она, изумившись.