Если бы она это сказала, то он пожал бы плечами, посмеялся и подразнил ее. «Неужели ты ревнуешь? Поцелуй ничего не значит, Сюзан. Я разрешаю тебе целовать кого захочется».

А если бы она ответила: «Я не хочу целовать никого, кроме тебя, Блейк», — он снова рассмеялся бы и сказал: «Ну тогда целуй меня». И наклонился бы за поцелуем.

— Знаете, Сюзан, Блейк прав, — сказала Соня. Она танцевала, и голос ее звучал отрывисто в промежутках между замысловатыми движениями. — Вы на удивление просты.

— Вы полагаете? — сказала Сюзан. — У меня еще не было времени подумать над этим. — Она энергично зарисовывала одну позу за другой.

— Вот это Блейк, — сказала Соня. Она сделала серию танцующих нервных коротеньких шажков. Да и всем своим телом она пародировала Блейка. Сейчас она действительно была как Блейк, хотя ни в малейшей степени не была на него похожа. Сюзан перестала рисовать и с интересом всматривалась в Сонин танец. Теперь она не могла рисовать. Она не знала, как уловить представление Сони о Блейке. Наблюдая за ней, она осознала, что никогда даже и не думала о портрете Блейка. В мраморе она Блейка представить не могла. В нем было нечто изменчивое, что невозможно уловить и зафиксировать. Соня танцевала, быстро сменяя одну позу другой.

— А вот это вы. — Соня застыла, покачнулась и перешла в медленное, чувственное стихийное движение, слегка скованное. — Столь простая и детская — без капризности, без кокетства; в Блейке есть кокетство, но в Сюзан — нет. Сюзан печальна, но не знает об этом. Печаль абстрактна по своей сути, а боль является основой жизни, и кто поднимется к этому познанию, познает спокойствие и покой.

Но Сюзан не слушала. Она рисовала так быстро, как это ей позволял уголь, резкими, жирными черными линиями, что было ее личным методом запечатлевания сюжетов. Она никогда не делала эскизов будущей работы. Она всегда обладала совершенным представлением своей модели, как та будет выглядеть в мраморе. Сейчас же она изучала Соню.

— Так, достаточно, — сказала она. — Больше мне не нужно.

Соня перестала танцевать, подошла к ней и схватила несколько листов.

— Вы видите меня совершенно иначе! — воскликнула она. — Какая же Соня настоящая? Кому верить — Сюзан или Блейку? Что же я есть?

Сюзан не ответила; да она ее и не слышала. Она в задумчивости прохаживалась среди своих глыб мрамора. Ни разу за все это время она и не вспомнила, что Блейк вчера вечером целовал как раз Соню. Смутную боль, угнездившуюся где-то внутри нее, с трудом можно было назвать воспоминанием.

* * *

Однако одним апрельским утром Мэри безжалостно вызвала это воспоминание. Сюзан как раз заканчивала первую из трех фигур Сони, вырезанных массивной круговой группой. Каждая из них была частью Сони, все три будут образовывать целое: Соня устремленная, застывшая в прекрасной позе смелой возвышенности, Соня статичная, всего лишь перебирающая ногами, с руками за спиной, Соня поникшая, походящая на плакучую иву. Сюзан еще не создавала ничего, столь сложного в исполнении, потому что пространство, разделяющее и объединяющее все три фигуры, здесь было частью одного целого. Тела не соприкасались, но из каменного основания движение перетекало из одной фигуры в другую, так что переходящим движением были соединены все три. Она внесла Сонину пластику в простоту камня и создала из Сони никак не женщину, а танец.

И тут вдруг пришла Мэри.

— Я как раз иду на обед, — сказала она. Между прочим, на следующей неделе я отплываю в Париж.