Лава поощрительно хмыкнул: «Кто бы мог подумать! Стойкий парнишка!»

Эта схватка давала ему краткую характеристику на каждого, и даже не участвовавшие в свалке тонгуры тоже получили свою толику внимания, но больше всех Лаву занимал Джэбэ-нойон. Степного князя он избрал ключевой фигурой своего будущего воспитательного действа.

Джэбэ не полез в драку. Утершись и стряхнув воду с халата, он молча встал, еле сдерживая рвущуюся через край ярость. Раскосые глаза полыхнули бешенством. Руки потянулись к луку и отточенным движением накинули тетиву. Еще миг, и стальной наконечник нашел в толпе дерущихся грудь обидчика. Прицеливаясь, прищурился глаз, пальцы уже начали разжиматься — и тут брошенный Лавой маленький увесистый камушек угодил степняку точно в лоб. Дернулась голова, рука взлетела вверх, и сорвавшаяся стрела пронеслась над макушками варваров.

Дзень! Звякнул металл наконечника о камень, и этот звук услышал каждый даже в горячке драки. Мгновенно стало тихо, закрутились головы, замелькали встревоженные взгляды, и вдруг, осознав, что произошло, все разом бросились к своему оставленному оружию. Хватая наспех мечи, копья, грохоча щитами, каждый десяток строился в боевой порядок.

Через несколько секунд все четыре угла ощетинились копьями и стрелами, но в атаку никто не кинулся, потому что прямо перед ними уже стоял Лава.

— Ярость! Злость! — Сцепив руки за спиной, Лава обвел взглядом искаженные ненавистью лица. — Вот ваши главные враги!

Уверенная поза и магнетизм его голоса подействовали даже на тех, кто не совсем понимал, о чем говорит этот человек, а венд смотрел на них, как строгий учитель на расшалившихся учеников.

— Холодная голова и трезвый расчет — вот что отличает настоящего воина.

Лава неожиданно повернулся к фаргам:

— Он, — палец венда ткнул в бойца, начавшего потасовку, — хотел наказать обидчика…

В ответ вся шеренга недовольно заворчала, и Лава поднял открытую ладонь, останавливая их. — Возможно, справедливо, кто спорит, но что он получил? Ярость шла впереди разума, и в итоге вместо одного противника — десять!

— А вы? — Он развернулся к гавелинам. — Неразумность, неуважение к товарищам, бесконтрольная злоба! И что? Результат написан на ваших разбитых лицах.

Его слова встретила тишина, но это была не тишина согласия и раскаяния — это было молчание насупленных детей, все еще пылающих гневом. Таких людей трудно пронять словами: чтобы достучаться до их сердец, нужно зрелище. Яркое, убеждающее, способное поставить говорящего на ступень выше их всех, и тогда уже не важно будет, что он скажет, поскольку внимать ему станут уже не ушами, а всей широтой варварской души.

Если бы Лава не знал этого, он бы здесь не стоял. Все, что было сказано, — лишь прелюдия к главному. После секунды тишины, сотник вдруг повысил голос:

— Когда ярость кипит в крови, ошибаются даже лучшие из лучших. Даже такой стрелок, как Джэбэ, промахнулся с двадцати шагов. Стрелок, что на полном скаку бьет птицу в глаз, промахнулся в стоящего человека! Да еще в какого!

Кровь бросилась к лицу степняка! Возмущение, ярость, стыд! Не было только слов. Он не любил и не привык оправдываться, да и что тут скажешь. Камень! Какой камень? Откуда? Кто бросил? Он сам не видел, и в этом была правота чертова венда. Не видел, потому что был ослеплен яростью. Слов не находилось, но и промолчать Джэбэ не мог. Сцепив зубы, он все-таки выдавил:

— Я не промахиваюсь никогда!

Губы Лавы растянулись в усмешке:

— Прости князь, но ты лжешь! Твои руки дрожат от ярости! Бьюсь об заклад, ты и сейчас не попадешь в человека с двадцати шагов.

Джэбэ напрягся и аж подался вперед:

— Хочешь проверить?

— А почему нет! — Улыбка Лавы стала еще шире.