— Ногу надо забинтовать, индуна проводит тебя к врачу, — сказал Крис.
Кзума посмотрел на Рыжего — тот сразу ему не показался. Взгляд у него жесткий, угрюмый. То ли дело Крис, у того глаза всегда смеются, а у Рыжего вдобавок еще и жесткая складка у рта. Может, Рыжий — человек и справедливый, но уж снисхождения от него не дождешься, решил Кзума. Ростом Рыжий был чуть ниже Криса, зато в плечах гораздо шире. Подбородок упрямый, а глаза голубые-голубые. И шапка огненно-рыжих волос — недаром же его прозвали Рыжим. Не говоря ни слова, Рыжий долго вглядывался в Кзуму, потом обратился к тому белому, который поставил Кзуму толкать вагонетку:
— Этот парень у меня работает, и мой тебе совет, больше с ним такие шутки не выкидывать. — Голос у Рыжего был зычный, низкий. Потом обернулся к К чуме: — Никак не могу выговорить твое имя. Я буду звать тебя просто Зума, ты не против?
Кзума кивнул. Интересно, подумал он, а Рыжий, он когда-нибудь улыбнется?
Крис улыбнулся Кзуме, и двое белых ушли. Прозвучим свисток…..значит, уже половина шестого.
День выдался какой-то непонятный, другого такого дня не случалось в жизни Кзумы. Рокот мешался с криками, раскатами взрывов. Земля ходила ходуном. То и дело индуны, покрикивая, гнали людей на работу. А пуще всего Кзуму удивили свирепые глаза и злобность того белого, который поставил его толкать вагонетку, не разъяснив, как это делается. Но это была не самое страшное: это лишь тревожило Кзуму, сбивало его с панталыку, а вот то, что он решительно не понимал происходящего, приводило его в ужас. Ну и, конечно, запуганные глаза рабочих. Ему доводилось видеть такие глаза, еще когда он жил в деревне. Он тогда пас скот, а в стадо забрался пес и с лаем кинулся па овец. Глаза у этих людей были точь-в-точь как у овец, когда на них лает пес, а они не знают, куда бежать.
Но вот подошел грузовик, рабочие попрыгали на дорогу и кинулись врассыпную, как овцы. Индуна вел себя все равно как пастух, только что с копьем. Белый же сидел сложа руки.
Кзума еще с одним рабочим толкали груженую вагонетку вверх по откосу. Вагонетку было трудно удерживать в равновесии, а белый то и дело подгонял их, кричал: «Пошевеливайся!» Индуна вторил ему, и так одна за другой вагонетки, груженные мелким белым песком, поднимались по откосу — насыпался новый отвал.
Но не успевали песок увезти, как на этом месте вырастала новая груда. Одна вагонетка увозила песок, а на смену ей из недр земли тут же появлялась другая, и эта уходила вверх, и ей на смену другая привозила песок. И еще одна. И другая. И так весь день. Без передыха.
Рабочие задыхались, глаза их наливались кровью, по лицам катил пот, мускулы ныли, а груда мелкого сырого песка все не убывала.
И как они ни потели, как ни пыхтели, как ни наливались кровью и ни лезли на лоб их глаза, смотреть в результате было не на что. Утром их ожидала груда песка. И к вечеру она ничуть не убывала. И отвал, кажется, тоже вовсе не рос.
Работаешь, работаешь, и никакого толку — вот что больше всего пугало Кзуму. И груда сырого теплого песка, и отвал, который никак не рос, и злобные глаза белых, то и дело подгонявших рабочих, — все казалось ему сплошным издевательством.
Кзума пал духом, его грызла тревога. Он работал не покладая рук. Изо всех сил толкал груженую вагонетку, бежал вслед за порожней вагонеткой, а сам все приглядывался, не растет ли отвал, не убывает ли груда вырытого из земли песка. Но раз от разу ничего не менялось. Решительно ничего. Никаких перемен.
Вокруг стоял чудовищный грохот. Верещали пронзительные свистки. Из-под земли доносились шипение, раскаты взрывов. Звуки эти отдавались в голове, и вскоре глаза Кзумы тоже налились кровью. Когда прозвучал свисток на обед, один из рабочих, грузивших вагонетки, подозвал Кзуму.
— Меня зовут Нана, — сказал он. |