Вот оно что – это ярость берсерка. Сигруд сошел с ума.

И хотя Турин понятия не имеет, что могло довести его до такого состояния, ясно одно: Сигруд сейчас – самый опасный человек в форте Тинадеши.

В ужасе она смотрит на то, как Сигруд бьет головой стражницы по прутьям решетки, бьет с такой силой, что кожа на лбу девушки лопается, как переполненная сумка. Она больше не кричит, глаза ее пусты – видно, потеряла сознание. Или… или.

– Прекрати! – кричит Мулагеш. – Прекрати!

Но он и не думает прекращать. Он со всей силы прикладывает голову стражницы о решетку, выбрасывая вперед руку, бьет еще и еще, и с каждым ударом ее лицо все больше деформируется – между виском и щекой появляется все более расширяющаяся трещина. Из правого глаза девушки течет кровь, а Сигруд тошнотворно мерно ударяет ее головой о решетку.

– Говнюк! – орет Мулагеш. – Тупой ублюдок!

Голова девушки полностью обезображена, и Сигруд откидывает ее в сторону и как дикий зверь бросается на решетку. Мулагеш едва успевает отскочить и ускользнуть от его пальцев, метивших вцепиться ей в горло. Он в ярости кричит, пытаясь дотянуться до нее, колотя руками и ногами по решетке. Затем, рыча, отступает, вцепляется в прутья и со всей силой тянет их на себя.

Выдрать решетку камеры – это слишком даже для него. Так должно быть – но Мулагеш знает: форт Тинадеши построен слишком давно, и, подобно засову на двери, не все в нем соответствует современным инженерным стандартам. И тут – точно, так и есть, – решетка начинает скрипеть и стонать, в воздух вырываются облачка пыли, словно сам камень начинает подаваться этой бешеной ярости.

Сигруд, рыча и ворча, упирается пятками в пол и дергает снова. Дверные петли жалобно стонут.

Если он прорвется в камеру, то раздерет Турин на части. У Мулагеш большой опыт ближнего боя в ограниченном пространстве, но она видела, как Сигруд лично убил полдюжины людей в одном из сражений, к тому же у него преимущество в возрасте, весе и силе. Тело стражницы так и лежит на полу, из него торчит нож, про который Сигруд, к счастью, забыл. Но до ножа не дотянуться.

– Сигруд! – выкрикивает она. И подступает ближе. – Давай, очнись ты уже…

Его рука змеей проскальзывает за решетку и вцепляется в протез. Он дергает его на себя, и крепления начинают поддаваться.

– Мать твою, сделай же это! – орет она на него. – Давай, убей меня, если кишка не тонка!

Он выдирает протез, и от этого они оба падают навзничь. Сигруд вскакивает с искаженным яростью лицом, он сжимает в кулаке стальную руку, словно собирается раздавить ее в пыль, костяшки пальцев у него побелели, а пальцы хищно шевелятся.

Но протез не поддается. Сталь не сминается.

Сигруд замирает. Смаргивает, медленно переводит взгляд на металлическую руку и смотрит так, словно не совсем понимает, что это. Тогда он начинает часто моргать, лицо его дрожит, и он берет протез в руки и начинает его укачивать, как младенца.

– Нет, – шепчет он. – Нет, нет, нет…

– Да что, демон побери, с тобой такое! – рычит Мулагеш. – Тебе повезло, что тебя не пристрелили, ты, злобный ублюдок! И правильно бы сделали! Ты убивал сайпурских солдат!

– Ее больше нет, – шепчет он – только непонятно кому, возможно, протезу. – Она… ее… ее больше нет.

– Да уж, мать твою за ногу, это ты правильно заметил, – злится Мулагеш. – Ну что, доволен? Она была сайпурским солдатом, сайпурским солдатом! Она тут была ни при чем, просто стояла в коридоре, а ты, мать твою, зверски убил ее! Ты хоть понимаешь, что это значит? Ты меня из тюрьмы хотел вытащить? Так вот – херовато у тебя получается!

– Я думал… я думал, это все мне приснилось, – говорит он.