Мальчик понимал, что это существо знает. Само всё прекрасно знает и слушает ответы, лишь любопытствуя, как для него приукрасят правду, приукрасят ли. Приукрашивать не стоило, да он и не умел, поэтому просто повторил:

– Мы. Ты выйдешь к нам?

– Хм… нет.

Хранитель зевнул, обошёл его и, жестом велев следовать за собой, направился к трону. Пока они шли, вода в купальнях поднималась струйками навстречу, тянулось и пламя свечей, и цветы у стеклянной коробки устремили венчики к вышитым носкам тканых туфель Материка. Но тот, кто более всего напоминал маленького изнеженного графского отпрыска, не обращал на всё это внимания. Возле трона он остановился и положил унизанную перстнями руку на массивный панцирь черепахи.

– Устал ли ты? Хочешь пить?

Мальчик помотал головой и упрямо произнёс:

– Ты очень нам нужен. О тебе говорят, ты мудр и можешь помочь в любой беде, и…

– Да, – ровно откликнулся Материк. – Обо мне говорят, что я мудр. Но кто говорил, будто я добр? – И он опять холодно улыбнулся в ожидании. Мальчик тихо сказал:

– Если ты поможешь, об этом услышат другие…

Ладони Материка звонко хлопнули друг о друга, звякнули браслеты и кольца.

– Какой занятный торг! Но, может, ты предложишь мне что-то поинтереснее?

– Послушай моё сердце.

Он произнёс это, сознавая, что охвачен липкой шатающей дурнотой. Страх и разочарование душили то, с чем он до этого шёл, – всю надежду. Но вдруг лукавое лицо хранителя разительно переменилось. Улыбка угасла, глаза потемнели, ресницы – длинные, чёрные, как лапки огромного паука, – почти полностью прикрыли их.

– Ладно, город. Мне не нужно слышать это твоё сердце, чтобы знать, что тебя гнетёт. Равно как не нужны и две другие просьбы: о заблудившейся звезде и изуродованной легенде. Я всё это знаю, и я знаю больше, чем ты. Давай сюда то, что у тебя в кармане. – Он не помедлил перед последней фразой и, уже произнося её, требовательно протянул ладонь.

А ведь в кармане была одна-единственная вещь. Не вещь даже – безделушка.

– Тебе… он нужен? – Мальчик и сам не осознал, как вытащил старый медальон на атласной ленте. Но удивился, каким тяжёлым тот вдруг показался.

Снова прозвенел короткий мелодичный смешок.

– Сейчас – нужен. Я открою тебе глаза, и дальше мы что-нибудь придумаем.

Пальцы, соприкоснувшиеся с его пальцами, не оказались ни горячими, ни холодными. Они были ровно-тёплыми, человеческими, а ногти на них – острыми, как когти животного. Эти крепкие желтоватые ногти одним движением подцепили запирающий механизм.

– Знаешь ты… – пропел Материк, откидывая крышку с самоцветом, – эту красавицу?

Он знал. В овальном углублении медальона прятался миниатюрный портрет Кары. Светлые глаза её блестели задумчивостью, косы были аккуратными и гладкими, старательно выписанный серебристый узор на коже сверкал. Томностью, стеклянностью, кукольностью она на себя походила мало – но да, это была несомненно она.

Мальчик покачнулся, но устоял на ногах. И кивнул.

Материк довольно рассмеялся, продолжая любоваться портретом, а потом глаза его стали ещё темнее и злее. Он вскинулся, резко захлопывая крышку.

– Не просто так она явилась сюда, мой маленький наивный друг. Не просто так. И не забудь спросить её, сколько она проспала.

– Но…

Он осип так, будто пробыл на холоде неделю. Теперь, чтобы устоять, пришлось тоже навалиться на черепашью спину, подавшись к хозяину песчаных чертогов ближе. От Материка не шло никакой силы, никакого ощущения, света или запаха. Казалось, рядом – пустота, и пустота эта говорит и объясняет очевидное, а вернее – напоминает:

– Каждая звезда несёт в себе силу взрыва и разрушительный ветер.