– Все живы, все видят и слышат? – Харэз внимательно оглядел своих спутников, потом задал тот же вопрос верблюду, поднявшему голову и ставшему нормального размера.

Животное встало и, деликатно отойдя в сторону, принялось встряхиваться. С горбов посыпался песок, которого, наверное, хватило бы, чтобы засыпать целиком хозяина. Харэз рассмеялся.

– Что бы мы делали, если бы не он? – хмуро спросила Кара.

– Что бы вы делали, если бы не я? – тут же поправил Харэз.

Кара что-то пробурчала и принялась смахивать песок сначала с себя, потом с мальчика. Рика остановилась возле верблюда, и тот, наклонившись, лизнул её в щеку.

– Пройдём ещё немного? – спросил Харэз, водружая на спину животного несколько сумок и фляжек. – Или заночуем тут?

– Лучше отойдём… – произнесла Кара. – Не люблю оставаться там, где чуть не умерла от ужаса. Какой кошмар. Если бы был Песчаный чародей…

Она не стала заканчивать, заметив, как сразу помрачнела Рика, да и хмурый взгляд мальчика наверняка поймала. Хорошо, что все слишком устали, чтобы ссориться.

Харэз взял верблюда под уздцы и первым направился вперёд. Но они не успели пройти слишком далеко. Находка ждала их меньше чем через пару сотен метров.

Первым это увидел мальчик и принял за сбитую птицу или за вывороченный из песка кусок скалы. Он немного ускорил шаг, остальные – тоже. Уже скоро он понял, что предмет шевелится, и потянулся даже за кинжалом, но тут же ледяная рука Харэза предостерегающе сдавила плечо. Столь же ледяной голос остановил сжавшиеся на рукояти пальцы:

– Нет. Не нужно.

Он не добавил ничего, пока они не подошли и пока предмет не перестал быть предметом. Нагромождение тряпья оказалось ещё одним мальчиком – рыжим и худым, невозможно худым. Он лежал лицом вниз, и, когда Рика перевернула его, красновато-золотые, почти как песок, глаза отразили свет неба, но остались безучастными. Но вот эти глаза встретились с другими, почти такими же, и в них снова вспыхнуло то, что можно было принять за жизнь или хотя бы за её тень.

– Город-на-Холмах! – маленький незнакомец произнёс это едва слышным шуршащим голосом и тут же закашлялся. – Ты живой ещё…

Судя по тому, каким тяжёлым и сухим был кашель, всё горло и лёгкие забил песок. Белые, обмётанные кровавой коркой губы исказились болезненной улыбкой, рука – сухая и сморщенная, как птичья лапа, – потянулась вперёд и упала.

– Это ведь ты? Говорили, у тебя самые золотые глаза из всех нас.

Мальчик не знал его. Да, он не знал никого из братьев, но признать брата мог. Он быстро кивнул и, немного оттеснив плечом Рику, спросил:

– Ты хочешь пить? Ты попал в бурю?

На первый вопрос умирающий кивнул, на второй – мотнул головой. Ему протянули фляжку, но при первом же глотке снова раздался кашель.

– Буря… – просипел он. – Она всегда была и будет. Во мне. Вокруг меня. В людях. Ты… ты не спасёшь нас, да? Кто-то ещё верит…

Снова всё болезненно сжалось внутри, скрутилось тугим желчным узлом, и поднялась тошнота. Мальчик сжал зубы. На плечи словно положили огромную башню, нет, десять башен, нет, все родные башни. Он заставил себя покачать головой, хотел возразить: «Я пытаюсь!» – но не успел.

– А я не верю… – шептал умирающий. – Ты точно он? Правда? Такой…

«Жалкий?» А Город-на-Холмах был велик.

Он крепко сжал руку на плече, таком тощем, что выпирающая кость казалась веткой. А Кара вдруг схватила за плечо его самого, наклонилась и прошептала:

– Зан ни в чём не виноват, слышишь, ты, кто бы ты ни был? Слышишь?! И он…

Глаза, окружённые болезненными тенями, впервые задержались на её начинающем светиться лице.