– Садимся спиной. Закутываемся. Молчим и не дышим глубоко. А ты… – Он внимательно посмотрел на Рику. Но она покачала головой и скрестила на груди руки.

– Останусь с вами.

Не споря, он кивнул и сел; сняв плащ и отцепив от пояса флягу, принялся поливать ткань водой. Звезда молча делала то же со своей длинной накидкой. Руки у неё подрагивали. Закончив, Харэз опять поднял взгляд и на этот раз спокойно, уверенно улыбался:

– Тогда иди ко мне. И ты тоже, малыш.

Мальчик не видел бури, но по звуку ощущал: она близится. Свист ветра становился сильнее и горячее, а небо захлёбывалось непривычным цветом – серо-красным. Этот злой, болезненный цвет… да. Мальчик его знал. Не забыл. Хотя очень хотел бы.

– Тихо. Не смотри.

Он плохо помнил, как опустился рядом и прижался к тёплому, но дрожащему верблюжьему боку, и сам он тоже дрожал. Рука Харэза, обхватившая его за плечи, была привычно ледяной, но сейчас это не имело значения. Едва ощутив, как на голову набрасывают ткань плаща, мальчик крепко зажмурился; с другого бока к нему прижалась Кара, а где-то в стороне, у Харэза за левым плечом, слышалось дыхание Рики. И всё это наконец отрезало свист и вой, которые поднимались вокруг.

Как страшно…

Над самым ухом прозвучал всё тот же мягкий, бархатный голос Смерти:

– Лучше вообще не открывай глаз. Не открывай, слышишь?

И сразу всё зашлось одним длинным диким воплем. Мир стал очень маленьким.

Мальчику казалось так, может, потому что он ослеп, оцепенел и всеми силами старался стать поменьше. Он даже не менял положения: прижимал руки к груди, слыша там – впервые – те же звуки, что и вокруг. Его всё так же крепко обнимал Харэз, близкий, но невидимый. Время тянулось. Песок и ветер мальчик представлял себе потоком, обтекающим сгорбленную верблюжью фигуру, как море обтекает скалу, которую не может перехлестнуть. Иногда слышалось, как песчинки царапают тяжёлую ткань плаща, а по тому, что скребло в горле, можно было догадаться: жадные пустынные дуновения крадут мельчайшие, обычно даже незаметные капельки воды из воздуха. Но самого его хватало. Мальчик передвинул одну руку и стал успокаивающе гладить верблюжий бок, путаясь в длинной шерсти.

Он не знал, сколько прошло времени, но точно знал: считать нужно в часах, не в минутах. Кажется, пару раз он даже забывался снами, в которых бросало из жара в холод и что-то воющее кралось по следам. Но самих снов он не запомнил.

Буря свистела и злилась. Она искала. Казалось, она звала.

«Трусы, покажитесь. Покажитесь мне!»

Но тщетно. Никто и никогда не внимал таким просьбам по доброй воле.

Пару раз мальчик всё же приоткрывал глаза. Он видел светящийся алым кулон легенды. Видел кусочек бледного лица, которое она, зажмурившись, прятала у Харэза на груди, видел замершие тонкие руки. Губы Смерти касались чёрных прядей на её макушке, а сам он, казалось, дремал или чутко прислушивался.

«Выйдите!» Буря выла и скреблась вокруг, ткань плаща высохла, но бок верблюда уже не дрожал, а только вздымался и опускался от ровного дыхания. Мальчик слушал. Ждал.

Всё закончилось не так, как началось: ветер успокоился не постепенно, а резко – будто что-то строго хлопнуло его по макушке и разом остановило весь песок. Стало очень тихо, так тихо, как раньше бывало только ночью, в самой её середине. Наконец ткань, надолго заменившая кокон, пришла в движение и опала. Мальчик выпрямился и огляделся.

Всё та же ровная пустыня стелилась вокруг, хотя кое-где и появились слабые вытянутые гребни барханов. Небо прояснилось и вернуло естественный, уже сине-вечерний, но ещё беззвёздный цвет. Дышалось легко, и захотелось скорее глотнуть побольше воздуха.