В машине, пока они ехали до дома Спирина, Виктор рассказал о просьбе художника. Даже в полумраке слабо освещенного салона он увидел, как словно окаменело худощавое лицо Нечая.

— Вот суки! — в сердцах выругался он. — Это они уже за моей спиной копошатся! Пользуются своим положением, падлы! Все им мало. Ладно, я с ними разберусь, пусть художник не беспокоится. А чего это он к тебе обратился, а не ко мне?

Виктор рассказал о том давнем разговоре с Кривошеевым. Теперь уже встревожился Нечай.

— Не боишься, что заложит тебя дружок?

— Да ты что! Федор ведь безобидный, да и что он скажет? Фактов у него никаких нет.

— Ну, смотри, а то убрать его недолго.

Спирин ужаснулся и постарался отговорить Нечая. К Федору действительно перестали приставать, а два «пехотинца» Нечая исчезли без следа. За ними оказалось немало подобных грехов, а парней своих Геннадий держал строго, не позволяя шустрить по поводу приработка на стороне.

После этого случая Спирин завел себе телохранителя, мощного парня с борцовским прошлым и документами охранника, Сергея Мерзликова. Но самое главное, в этот день в жизни Спирина появилась Вика.

ГЛАВА 34

В городе сочувствующих цыганам оказалось немного. Все знали, чем промышляло в Кривове это воровское племя. Поэтому, когда, похоронив мертвых, большинство оставшихся в живых цыгане покинуло город, люди в погонах вздохнули с облегчением. Они знали, что те вернуться, но не скоро.

В Кривове остался только один цыган — Гриша Граф.

В колодце он просидел двое суток. Он слышал все, что происходило наверху, каждый звук, каждое слово. Рана от холода почти перестала кровоточить, да она оказалась не такой серьезной, пуля прошла сквозь мягкие ткани навылет. Он долго стоял по горло в ледяной воде, потом догадался подставить перевернутое ведро, но даже не попытался подать голос или позвать на помощь. Если они хотели убить его, то непременно сделают это в следующий раз. Не издал он ни звука и когда сверху раздались завывающие звуки поминального плача его соплеменников. План мести, возникший в его голове, был продуманным и изощренным, главным пунктом было то, чтобы все о нем забыли, похоронили саму память о нем.

Первую попытку выбраться из плена он предпринял в ту же ночь, лишь только уехали пожарные машины. Это оказалось совсем не просто. Обломки сруба настолько плотно забили узкую горловину, что протиснуться сквозь них не представлялось возможным. Григорию пришлось разбирать завал снизу, поминутно рискуя, потому что все это могло обрушиться на него. Но другого выхода не было. Левая рука действовала плохо, каждое движение невольно вызывало стон. К утру он раскачал и выдернул только три небольших бревнышка, остальные так и висели над головой, образуя что-то вроде крыши. Устал он безмерно, и хотя немного согрелся от движения, но из раны снова начала сочиться кровь.

Продолжать работу днем он не решился, до него постоянно доносились голоса промышляющих на пожарище мародёров. Добытые бревна он сложил себе под ноги крест-накрест, а поскольку они не помещались в сечении колодца, то он пристроил на это сооружение ведро и смог теперь сидеть, правда, по-прежнему по пояс в воде. Любому другому такой "освежающей ванны" хватило бы на два воспаления легких, но Граф был цыганом. Многовековой естественный отбор выковал эту особую породу людей, способных жить в любых, самых неблагоприятных условиях. Да и жизненный путь Григория поневоле закалил его. Считалось, что их семейство в Кривов перебралось из Молдавии, может быть, так оно и было, но первое, что помнил Гриша из своего детства, — это снег. А еще вокзалы, поезда, ночевки на холодном мозаичном полу.