Дети поспешили к лестнице, а Волк потрусил на свое место.

Лифт ушел вверх. Замигало световое табло. Змей матюкнулся натянуто. Отсутствие лифта означало, что им некуда отходить. Они оказались в ловушке. Пастор быстро, держа автомат на уровне плеч, двинулся к двери.

— Змей, прикрой меня.

— Давай! — Змей прицелился в маячащую за стеклянной дверью КПП фигуру спецназовца. — Жека, держи генерала!

— Понял!

Пастор миновал «вертушку», ведущую в предбанник, шагнул на улицу, придержал дверь ногой, оставляя ее открытой. Ледянский оглянулся. На лице его отразилась растерянность. Ситуация, похоже, вышла из-под контроля. Вопрос уже заключался не в том, стрелять или нет, а в том, кто первым допустит ошибку и получит пулю. У него, как и у спецназовца, был при себе пистолет, но достать его сейчас и означало бы сделать тот самый неверный ход. Террористы откроют огонь немедленно. Он не успеет даже вытащить оружие. Пять стволов против одного — это слишком много.

— Командир! — крикнул Пастор, выцеливая спецназовца. — Отходите! Я прикрою!

Четвертаков зло выругался:

— Если они откроют огонь первыми, наши погибнут.

— Что вы предлагаете? — спросил Седнев.

— Медлить больше нельзя. Надо уложить этих скотов прежде, чем они успеют пустить в ход оружие.

— Может быть, вышло недоразумение? Что, если террористы не собираются стрелять?

— Да? А из-за чего в таком случае весь переполох? Зачем они достали автоматы? Куличи лепить? — огрызнулся Четвертаков. — Видно, эти сволочи решили и рыбку съесть, и задницу не ободрать. Получили деньги и оставили у себя детей. Дети для них — стопроцентная гарантия безопасности.

— База, База, мы их держим. Они у нас на мушке! — надрывалась хрипло рация.

Спецназовец приоткрыл дверь и, продолжая целить сержанту в голову, закричал:

— Опусти автомат!

— Черта с два! — завопил тот в ответ. — Сперва ты опусти пушку!

— Опусти автомат, я говорю!

Капитан стоял, не шевелясь, понимая, что любое движение может спровоцировать шквальный огонь как с той, так и с другой стороны. Причем для его ребят положение складывалось пиковое. Они, конечно, успеют подстрелить нескольких снайперов, но власти пригонят новых. У них достаточно людей, а потери в этой стране подсчитывать не принято. Для его же команды каждый выбитый человек — это не просто погибший друг. Потеря даже одного из двадцати автоматически приближает гибель остальных. Трудно оборонять башню в два десятка стволов. В пятнадцать еще труднее. В десять — невозможно.

— Командир! — снова крикнул Пастор. — Отходите. Если эти твари хоть бровью шевельнут, я разнесу им головы.

Капитан усмехнулся и посмотрел на Ледянского:

— Знаете, в чем разница между мною и вами?

— В чем же? — Тот тоже улыбнулся, но неестественно, а через силу. Только чтобы выдержать марку.

— Вы боитесь смерти, а я нет. Сказать почему?

— Почему?

— Вам есть что терять. А вот мне терять нечего.

— Любому человеку есть что терять, — возразил Ледянский. — Жизнь, например.

— Жизнь сама по себе не стоит и ломаного гроша. Смысл жизни человека в любви. Когда становится некого любить, пропадает смысл, а вместе с ним и жажда жизни. Вам жаль, что ваша дочь подверглась насилию? Мне тоже. Мне действительно жаль. Это сделали не мои люди.

— Мы спасли ей жизнь, — добавил сержант.

— Помолчи, — оборвал его капитан.