Рэмзи Осборн дал Малкольму кучу наставлений и рекомендаций, и его хорошо приняли в высших кругах Клуба. Он с первой же минуты почувствовал себя там как дома, словно родился и вырос в мире скачек. Я завидовал той легкости, с которой он всегда вписывался в любое общество. Не знаю, как у него это получалось, что давало ему такую свободу, — может быть, он научился со временем, может быть, это из-за его миллионов, может — из-за его особенного чутья на успех.

Пока Малкольм разговаривал с едва знакомыми людьми о большом будущем скрещивания американских и европейских породистых лошадей, я размышлял о вчерашнем телефонном звонке старшему инспектору Эйлу. Из-за восьмичасовой разницы во времени для него это был уже почти вечер, и я даже не надеялся застать его в участке с первой попытки. Но он был на месте и ответил с нескрываемым раздражением:

— Вы звонили целую неделю назад!

— Да, извините.

— Где вы?

— Неподалеку. Я разыскал отца, — ответил я. Его голос звучал в трубке так ясно, будто он говорил из соседней комнаты. Наверное, меня он слышал так же хорошо, значит, он даже не догадается, что я не в Англии.

— О Господи!

Я рассказал инспектору, где Малкольм спрятал детонаторы.

— Среди сочинений Диккенса, на месте «Лавки древностей» — такая же надпись на коробке.

Потрясенный инспектор долго молчал, потом выдавил:

— Невероятно!

— Все книги старинные, полные собрания сочинений в кожаных переплетах. Поэты, философы, романисты — все это собирала когда-то моя бабушка. Мы иногда брали книги почитать, но каждый раз ставили на место. Отец хорошо нас вышколил.

— Вы хотите сказать, что любой, кто брал почитать книги, мог наткнуться на детонаторы?

— Видимо, да — они же стояли там целых двадцать лет.

— Вы знали, что они там?

— Нет. Я не особенно увлекался такими книгами. Больше ездил верхом.

Я подумал, что Люси в детстве, наверное, чувствовала себя как рыба в воде среди этих книжек со стихами.

Но двадцать лет назад ей было уже двадцать два и она писала свои собственные бессмертные творения. А больше никто из нас литературой не интересовался. Некоторые из бабушкиных книг, наверное, ни разу не открывались.

— Это не укладывается в голове. Ведь если кто-то захотел бы сделать бомбу, детонаторы всегда были под рукой! — пожаловался Эйл.

— Или наоборот, — сказал я. — Кому-то попались в руки детонаторы, и он решил сделать бомбу.

— Эта разносторонняя образованность вашей семьи просто выводит меня из себя! Каждый мог иметь доступ к взрывчатым веществам, ни у кого нет достоверного алиби… кроме госпожи Деборы… Каждый мог изготовить часовое устройство, и практически у каждого из вас есть мотивы для убийства!

— Возмутительно! — согласился я.

— Даже хуже. Где ваш отец?

— В безопасности.

— Вы же не можете скрываться всю жизнь!

— Не рассчитывайте увидеть нас еще неделю или две. Как продвигается ваше расследование?

Инспектор решительно ответил:

— Продолжаем опрос ваших родственников. Если у вас появятся какие-нибудь новые сведения, сразу же сообщите мне.

— Конечно.

Он неожиданно сказал:

— Когда я был моложе, мне казалось, что у меня чутье на преступников. Но с тех пор мне довелось повидать растратчиков чужих денег, которым я готов был доверить свои собственные сбережения, и убийц, которым я мог бы отдать в жены свою дочь. Убийцы с виду ничем не отличаются от обычных людей. — Он помолчал немного и спросил: — Кто-нибудь в вашей семье знает, кто убил Мойру Пемброк?

— Не думаю.