|
Здесь отчетливые воспоминания обрывались, Павел не в состоянии был пока разобраться, какие события происходили наяву, а какие родились в дремлющем сознании. Все в его голове расплывалось, путалось, но, самое главное, он понял, что за мысль билась в его уставшем мозгу, — он вспомнил, для чего они шли через перевал. Он попытался сесть, и человек тут же подставил ему руку под спину. Павел сел, тяжело дыша. Ему казалось, что тело его с неимоверной силой тянет вниз, голова кружилась, и он чувствовал, что устал, устал безмерно, просто дьявольски устал.
Ноги его укрывало какое-то старое одеяло, а сам он, оказывается, лежал на сене, которое усыпало дно телеги с высокими бортами. Под головой у него был мешок, от которого несло резким запахом чеснока, еще несколько таких же мешков возвышались грудой в его ногах, а рядом с ним сидел человек с опухшим черным лицом, заросший по самые глаза бородой. Он поддерживал Павла плечом и улыбался во весь рот. — Димка! — прошептал Павел. — Димка! — Ну что, очухался? — раздалось у них за спиной. — Живучий паря, ох живучий! Павел с трудом повернул голову. Здоровенный мужик с окладистой бородой весело щурился на них из-под лохматых бровей. — Мою бабу чуть вусмерть не спужали. Думали, варнаки какие беглые на нас вышли. Дмитрий хохотнул: — А ты, Федот, тоже хорош фрукт, не спросясь, за топор хватаешься. — Так ружжо-то у бабы, а она, вишь, под телегу забилась и про него враз забыла. И ведь охотница, на медведя со мной ходила, а людей спужалась. — Да уж, — раздался мелодичный голос откуда-то сбоку, и Павел, повернувшись на голос, увидел идущую рядом с телегой женщину в черном, надвинутом на самые брови платке. Живые темные глаза смешливо сверкнули из-под платка. — Сам-то тоже небось струхнул, когда они с ног повалились. — Женщина поправила платок и сказала уже серьезно; — Мы туточки уже двадцать лет черемшу берем, отродясь людей не видели, даже геологов. Они мимо нас на моторках дальше к Казангету ходют. Там у них база. А тут медвежий угол да маралий. Д1 вот мы с Федотом черемшу на зиму заготовлям. Павел заворочался, усаживаясь поудобнее, и удивился, что совсем не чувствует боли, даже тогда, когда набирает полную грудь воздуха, чтобы сделать вдох. Что-то липкое и неприятно пахнущее стягивало его грудь, и, опустив взгляд, он увидел, что она обмотана тряпкой, пропитанной какой-то желтой мазью. — Что это? — Он приложил ладонь к груди. — А это Федот тебя полечил немножко, — охотно пояснила женщина, — мазь у него такая, лошадей да коров править. Вонят немного, но на ноги быстро поднимат. — Терпи, — сказал Дмитрий, — Федот лекарь заправский, представляешь, пулю мне вынул, не хуже, чем городской хирург, а может, и лучше. — Лучше, лучше, — закивала женщина, — он всех в поселке пользует. Он два года на ветилинара учился, а потом тятя домой погнал. Нахватался мирского духа, скромность потерял, молитвы забыл. Тятя поучил его маненько да оженил, значитца, на мне, — Женщина улыбнулась, блеснув полоской ослепительно белых зубов на загорелом лице. — Полно, Дарья, — сказал мужик степенно, — что болташь, точно молодка. Поди сюда. — И подал женщине руку. Она на ходу заскочила в телегу и перехватила у мужа вожжи. — Давай я, а ты сосни чуток, чай, рано седни поднялся… Мужик перебрался назад, улегся рядом с Павлом и, прикрыв лицо ветхим вафельным полотенцем, почти мгновенно захрапел. Дмитрий помог Павлу прислониться к высокому борту телеги, подложив ему под спину куртку Рыжкова, которую Павел едва узнал, настолько она была грязной и рваной. |
