Синяев сидел, хмуро уставившись в огонь, и, казалось, не замечал их взглядов. Все терзался в сомнениях, правильно ли он поступил, напросившись идти с ними через горы. Путь, судя по всему, предстоял нелегкий…

Дмитрий перевернул веткой обгоравшую в огне банку и сказал:

— Когда мы шли по тропе, мне показалось, что я слышал стрельбу… — Лицо его приобрело беспомощное выражение. — Неужели бандиты пытались переправиться, если не хуже…

— Не думаю, — быстро сказал Павел. — Эти твари не сумеют так быстро починить мост. У ребят есть еще в запасе автоматы. Если было бы что-то серьезное, то лупили бы очередями, а так, я тоже слышал, били одиночными. Как и раньше…

Командир у меня — мужик толковый. Не иначе, уже придумал, как эту бочку солярки применить. И наверняка мост сейчас горит ясным пламенем.

Дмитрий вымученно улыбнулся:

— Остается только надеяться, что им удастся продержаться.

Павел доел тушенку и тоже бросил банку в костер. Потом достал из водонепроницаемого пакета карту, и они принялись ее рассматривать, по-прежнему не обращая внимания на Синяева. И ему ничего не оставалось, как первым ускользнуть спать. А молодые люди сидели еще некоторое время у костра, разглядывали карту и тихо переговаривались.

Вторым ушел Павел. Незванов остался один. На душе у него было тяжело, беспокойно. И он знал, что не уснет, пока не сделает то, к чему приучил себя еще со школы, готовясь к работе журналиста.

Он долго вглядывался в темноту, озаряемую всполохами костра. На мгновение ему показалось, что он находится в громадной пещере, сводами которой служили скалы да низкое беззвездное небо, а курчавые кедры, валежник и каменные глыбы, окружавшие площадку, казались какими-то фантастическими существами, замершими при появлении людей.

Прежде это зрелище только бы порадовало Дмитрия, но его не покидало то гнетущее чувство, которое он испытал при расставании со ставшими близкими ему людьми, — понимание, что они расстаются, вполне возможно, навсегда. Он едва сдерживал слезы, когда прощался с Артемом, Ольгой, Агнессой… Он расцеловал Надежду Антоновну и Каширского, обнялся с Шевцовым и Рыжковым, не обошел вниманием даже диковатого Малеева. Прощался и словно оставлял частичку своего сердца с каждым из них. Он никогда не считал себя слезливым и сентиментальным, но, расставаясь с этими людьми, готов был плакать навзрыд, потому что предчувствия его никогда не обманывали. Особенно горестные предчувствия. И чем дальше они удалялись от лагеря, тем больше эти предчувствия обострялись… И он уже ни о чем не мог думать, кроме как о том, что вес их усилия напрасны…

Дмитрий вздохнул, достал из нагрудного кармана записную книжку, карандаш и стал заносить в нее сегодняшние события. Он делал это каждый вечер с самого первого дня. Пока это была простая констатация фактов, своеобразный дневник, который по окончании их эпопеи (он мысленно перекрестился) непременно выльется в серию газетных материалов. Правда, втайне даже от самого себя, он мечтал, что сумеет когда-нибудь написать книгу о людях, с которыми его свела судьба.

Дмитрий понимал, что ему улыбнулось настоящее журналистское счастье. Попасть в самую гущу подобных невероятных событий в компании со столь удивительными людьми — такая удача сваливается на голову не каждому… И он жалел лишь об одном — что не в состоянии раздвоиться и присутствовать одновременно в двух местах.

Он подкатил и заложил в костер пару толстых сухих валежин, чтобы они горели как можно дольше, и это было очень кстати. За ночь то один из них, то другой, то третий несколько раз вскакивали, чтобы отогреть у огня закоченевшее тело.

Поднялись они затемно, лишь только зарозовело небо на востоке. Облака опустились совсем низко и сыпали мелким сухим снегом. Было очень холодно, но потухший к утру костер разводить не стали, решили, что согреются на ходу, так же как и позавтракают.