- Кто он? – спросил Кронберг.

- Не имеет значения, - Мартин отпил вино и, судя по движению челюсти, стал гонять его языком во рту. Кронберг ощутил циркуляцию жидкости в его ротовой полости. И едва подавил искушение загнать это вино Мартину в носоглотку, заставив закашляться.

- Если ты думаешь, что меня возьмут, и я расколюсь на допросе…

Мартин замахал руками, чуть не пролив вино из бокала на отличный ковер. 

- Не подумай, что я тебе не доверяю. Ты работаешь чисто. Всегда очень чисто. Ни полиция, ни ищейки Гинденбурга даже не думают глядеть в твою сторону. Ты вне подозрений, мой дорогой.  Просто мне показалось, что имя – лишнее. Нам, старым воякам, не стоит слишком глубоко лезть в политику. Там, на войне, мы убивали людей, видя только их лица, не зная ни имен, ни воззрений. Чужое лицо уже было мишенью, и имен мы не спрашивали.

- Мы не на войне, - сказал Кронберг безразлично. Порция безразличности была щедрее, чем напиток в стакане. И даже лед был отмерян в равных пропорциях.

В глубине роскошных апартаментов Мартина он видел зеркало в богатой раме, и отразившихся в них людей – тяжелого коренастого толстяка в багровом шелковом халате с кистями, развалившегося в кресле с бокалом в руке, и худого строгого господина лет пятидесяти с подкрашенными волосами и тонкими ухоженными усами. Господин этот сидел в кресле вытянувшись, как жердь, и даже гражданский, хорошего сукна, костюм не мог скрыть его военной выправки и напряженной позы.

 Господин в костюме выглядел уставшим и нервным. Это ему ужасно не понравилось.

- Ошибаешься, приятель, мы на войне, - Мартин негромко рыгнул и потер краем бокала нос, - Если стихает шум канонады, это не значит, что война закончилась. Это значит, что обслуга подтаскивает к пушкам новые снаряды. Наша война еще не закончилась. Просто пушки на время замолчали… Но будь уверен, мы их еще услышим. И скорее всего, довольно скоро. Мы все еще на войне. Дело в том, что война сместилась с нейтральных газетных полос в глубокие политические траншеи и дипломатические блиндажи. Раньше мы воевали за клочок земли, теперь – за голоса избирателей и финансовые источники. Ничего, в сущности, не изменилось. И, в отличие от войны кайзера, свою войну мы ведем куда как успешнее. Мы уже стали одной из ведущих политических сил во всей Германии. В этом году Гинденбурга нам не свалить, но помяни мое слово, на следующих выборах мы возьмем свое…

Кажется, Мартин опять собирался приступить к одному из своих бесконечных монологов. Форма их постоянно менялась, но суть Кронберг давно понял. Суть эта оставалась неизменной. Менялась форма, но основные тезисы были легко узнаваемы, как знакомые до мельчайших деталей силуэты британских линкоров.

Кайзер, бросивший цвет магильерства в бессмысленную мясорубку войны, предавший своих верных слуг, на чьих плечах столько лет держалась династия. Подлые социалисты, ударившие в спину и видящие в магильерах лишь имперских псов, достойных живодерни. Французы, которые хотят выжать Германию досуха, до той степени слабости, чтоб она не могла даже протестовать против непомерных репараций. Ну и, конечно, затаившиеся коммунисты, которые пытаются улучить момент и вновь нанести смертоносный удар.

Некоторые тезисы казались Кронбергу не грозными линкорами, а смазанными низкими силуэтами подводных лодок, которые сложно различить на фоне волн, но которые, в то же время, таят в себе огромную опасность. Германию надо спасать. И сделать это сможет лишь спаянная сила, способная действовать организованно, решительно и сплоченно. Этой силы нет у социалистов, у анархистов, у Гинденбурга, даже у коммунистов. Она есть только у тех, кто с рождения привык чувствовать себя опорой государства, быть членом особой касты, скрытой в германском народе, но, в то же время, всегда державшейся наособицу.