Это не было человеком, и он это понимал. Это было… Он коснулся тенью своей руки чужого высокого лба, и едва не взвыл. Словно оголенные нервы прищемило иззубренной пастью ржавого капкана. Не человек. Что-то похожее, словно в насмешку принявшее человеческие черты. Глаза закрыты, но отчего-то кажется, что они смотрят. Как киноэкран, который не выключили, лишь завесили брезентовым пологом.

Не человек.

Внутри – гниль и труха. Так бывает, когда наступаешь носком сапога на трухлявую корягу. Она трескается под подошвой, но треск этот не удовлетворяет душу, напротив, заставляет ее волноваться, как от близкой ударной волны.

- Господин лебенсмейстер, - Гринберг понял сразу. И глаза его плыли, мягко и отвратительно, впервые сделавшись испуганными, - Господин…  Прочь! – бросил он ассистентам, - Тяжелое огнестрельное ранение живота. Не вытащим его. Нет, исключено. Он считайте что мертв. Он и в самом деле мертв, просто остаточные явления, агония, так сказать…

Он лгал. Виттерштейн даже в двух шагах от операционного стола чувствовал биение чужого сердца, тонкое и неровное.

- Сердце бьется, - его губы произнесли чьи-то чужие слова и стали сухими, как бруствер траншеи под летним небом, - Он жив. Слепая рана в левом повздошье. Два ребра сломано. Задета печень.

Гринберг не подавал знака санитарам, но те сами отскочили в сторону, закрутились и выскочили из блиндажа. Они вдруг остались одни - Виттерштейн – и прыгающие глаза Гринберга напротив. К подбородку хирурга  – а ведь он был хорошо выбрит – прилипло волоконце от бинта.

- П-послушайте… - сказали губы Гринберга, голосовые связки не поспевали за ними, - Все в порядке. Он поступил уже мертвым. Вон! – сестра милосердия грязным серо-алым голубем выпорхнула наружу, - Я свидетель. Мертв. Поступил мертвым. Я все видел и свидетельствую.

Мгновенье искушения, смердяще-сладкое, как запах старой раны.

Доктор Виттерштейн?

Что?

Нет, показалось. Его же никто не звал.

Конечно.

- Доктор Гринберг.

- Да?

- Готовьте пациента к полостной операции.

Глаза Гринберга скакнули, точно кто-то ударил его тяжелым кулаком в скулу. Взгляд сделался как у умирающего коня, тяжелый, влажный.

- Господин лебенсмейстер, имеет ли смысл? Это тоттмейстер. Стоит ему выкарабкаться, и скольких мертвецов он поднимет из земли завтра? Сколько душ он искалечит?

- Душами пусть занимаются священники. Мы с вами врачи, мы спасаем тела. Так будем же заниматься этим. Пациент теряет кровь.

Операционный стол был уже залит кровью, темной, но вполне человеческой. Не надо было обладать даром лебенсмейстера, чтобы понять – этот сосуд скоро истечет до дна.

- Готовьте операционное поле, доктор. Откройте мне рану, - потребовал Виттерштейн, - И кликните обратно ассистентов. Кажется, здесь придется повозиться.

- Мы потратим на него драгоценное время, - прошептал Гринберг, срезая ножницами серое сукно и подхватывая его щипцами, - Подумайте о других раненных, господин лебенсмейстер. Спасая некроманта, мы обрекаем на смерть людей.

- Я имею право сортировать раненных лишь по их тяжести и типу ранения, - отчеканил Виттерштейн, глядя на то, как обнажается тоттмейстерский бок, - но не по своему к ним расположению. Может, этот человек – людоед, Орден Лебенсмейстеров не делает исключений.

- Орден Лебенсмейстеров служит человечеству, защищая его от страданий, - голос Гринберга остался тверд, хоть и сделался тише, - Но разве в этом случае, спасая жизнь тоттмейстеру, вы не обрекаете род человеческий на те самые страдания? Был бы он палачом или вражеским солдатом, поверьте, я бы не сказал и слова. Я не судья и не политик, я врач! И для меня это тоже многое значит. Но это… Вправе ли мы возвращать жизнь чудовищу, пирующими чужими жизнями? Тоттмейстеры хуже самых последних мясников.