– Сплошь в татуировке, как сообщил мне Силистри… от шеи до пят.

– Да, Мсье.

– И кто автор этих татуировок?

Но Кудрие уже знал ответ.

– Я, Мсье, – ответила Жервеза.

И пояснила:

– Когда отец расследовал дело об истреблении старушек в Бельвиле, я поручила Шестьсу оберегать его. Шестьсу имел особое влияние на подрастающее поколение сорвиголов квартала. Можно было не сомневаться: пока Шестьсу присматривает за отцом, его не тронут. А в последнее время он передавал мне новости о Малоссенах…

Потом добавила:

– Взамен он захотел этот бельвильский сувенир. Другого вознаграждения он не желал. Он приносил мне фотографии снесенных домов.

Дверь бесшумно отворилась, с кофейным подносом в кабинет вошла Элизабет, пожизненная секретарша дивизионного комиссара Кудрие. Через три дня она тихо отбудет на пенсию. Следом за ним.

– Благодарю вас, Элизабет.

Щетка уборочной машины поворачивала за угол, на набережную. Утренний туалет.

– Я знаю, что вы не слишком жалуете кофе, Жервеза, но когда всю ночь проводишь в бдениях у гроба, следует выпить два двойных, и без сахара. Это мое правило.

– Хорошо, Мсье.

«Она называет меня „Мсье", – отметил комиссар. – С большой буквы, совсем как Пастор».

Через три дня уход в отставку сотрет эту уважительную заглавную.

– Я никогда не интересовался у вас, Жервеза, но мне хотелось бы знать, где вы научились этому искусству татуировки?

– В Италии, Мсье, в соборе Лоретской Богоматери. Паломники там часто делают себе татуировки.

Продолжение дивизионному комиссару Кудрие было известно. Монахиня из Нантерра в приюте раскаявшихся потаскушек (по выражению инспектора Ван Тяня, ее отца), Жервеза обрабатывала и девиц, и их татуировки, возвращая ценность душам и телам. В целом мире лишь ей одной было под силу превратить эрекцию пунцового пениса в лучезарное сердце Христово, или знак сутенера в ветхозаветного голубя, или сцены вакханалий на теле проститутки в роспись Сикстинской капеллы.

Само собой разумеется, церковное начальство ополчилось на сестру Жервезу с возмущенным протестом: что это еще за дьявольские каракули, какая мерзость… Та же в ответ на их брезгливое отвращение привела примеры первых христиан, святой Жанны Шантальской, основательницы ордена Марии и Елизаветы, носившей татуировку во славу имени Господня, или, наконец, крестоносцев, защитников истинной веры, оставшихся лежать в земле неверных с крестом, наколотым на сердце.

Побитое историческими фактами, начальство обрушилось тогда на сестру Жервезу с упреками за неподобающий круг знакомств, за ее преторианскую гвардию раскаившихся сутенеров, за то даже, что она поселилась на улице Аббес, в квартале Пигаль, в этом проклятом Богом месте. Жервеза отвечала, что рай не отвечает за преисподнюю и что как ангелы могут пасть, так и падшие ангелы могут обрести спасение. Сестра Жервеза была немногословна, но ее ответы попадали не в бровь, а в глаз.

Жервеза и комиссар молчали.

Кофе.

Чашечки с золотым ободком и выгравированной императорской литерой «N».

Комиссар и инспектор обжигали губы горячим напитком.

Впервые Жервезе довелось оказаться в этом кабинете через два дня после гибели ее отца, инспектора Ван Тяня, которого застрелили в больнице в прошлом году. Порвав с матерью-настоятельницей, сестра Жервеза явилась к нему, дивизионному комиссару Кудрие, непосредственному начальнику ее погибшего отца, чтобы вступить в ряды полицейских. Она даже предъявила свою действующую лицензию, немного, правда, потрепанную, но все же официально подтвержденную. Дивизионный комиссар Кудрие, который сначала заподозрил во всем этом синдром преемственности (прихоть сироты, продолжение дела отца…), вздумал проверить серьезность намерений соискательницы.