- Хотите похвастаться, унтер? – спросил тоттмейстер Бергер с усмешкой, - Открыли счет, значит?

- Так точно, мейстер. Первого француза записали.

- Кто?

- Юнгер из второго отделения. Снайпер.

- Хороший стрелок, - кивнул Бергер, - Верный глаз. А теперь к сути.

- Оберст…

- На счет оберста. Я слышал, вы уже гостили у него и даже выполняли функции моего представителя, унтер-офицер Корф?

- Так точно, мейстер. Мой взвод прибыл первым. И мне пришлось нанести визит в штаб двести четырнадцатого полка на правах полномочного представителя роты.

- Не собираюсь корить за это. Расскажите ваши впечатления от встречи.

«Ты же видишь мои мысли яснее, чем собственную фуражку, - подумал Дирк. Точнее, подумал кто-то вместо него, и эта мысль тоненькой струйкой серого порохового дыма проскочила под другими его мыслями, более тяжелыми и основательными, - Неужели тебе доставляет удовольствие это слушать?»

Как и прежде, стоя перед мейстером, безраздельным властителем его тела и души, Дирк ощущал себя...

Раньше он часто пытался вспомнить, было ли ему известно в прошлой жизни подобное чувство. Не восторга, не почитания, не униженности, не страха, не почтения, не брезгливости и не благоговения – а всех этих ощущений в равной мере, смешанных в бурлящий, невозможно крепкий, коктейль. Насколько прост был тоттмейстер Бергер снаружи, настолько сложна была его внутренняя суть, в обществе которой ни одно человеческое чувство восприятия не могло передать нужные ощущения.

Он был… Дирк никогда не мог понять, каков мейстер на самом деле. Как простое зеркало не в силах отразить бесплотную душу, так ни единое слово из всех известных человеческих языков не могло в полной мере отразить суть тоттмейстера Бергера. Он мог показаться угрюмым, спокойным, раздражительным, миролюбивым, напряженным, нетерпеливым, флегматичным, саркастичным, болезненным, утомленным, напористым, бессильным, скучающим… И все это в один единственный миг. А в следующий миг смотрящему делалось совершенно ясно, что ничего этого нет и в помине, а есть что-то другое, непонятное, непривычное и не вполне человеческое. И единственное, что делается совершенно ясно в такой миг – то, что с этим лучше не соприкасаться.

Дирку же выбирать не приходилось. Этому человеку он принадлежал безраздельно, душой, телом, мыслями и потрохами.

- У меня не было возможности оценить профессиональные качества оберста, мейстер, - сказал он сдержанно, - Но он произвел впечатление вполне серьезного человека и грамотного офицера. Осторожный. Пытается производить репутацию несдержанного и прямолинейного командира, этакого рубаки, но он гораздо умнее, чем хочет казаться. С Чумным Легионом прежде дела не имел и не особо представляет, чего от него ждать. Боится и презирает в равной мере. Наверно, это все.

- Как обстановка в его штабе?

- Паники я не заметил. Хотя некоторые ее признаки появились в связи с моим приходом.

- Значит, вы их напугали, унтер?

- Напугал. Они даже не представляли, что им могут прислать мертвецов.

Коротким щелчком тоттмейстер Бергер выключил лампу, алое сияние пропало, и лицо магильера сделалось вполне человеческого, привычного, цвета. Может, бледнее некоторых, но не настолько, как у подчиненных ему мертвецов. Обычное лицо уставшего человека, разменявшего пятый десяток лет, но еще не поддавшегося влиянию возраста в полной мере. Немного набрякшие веки, опустившиеся углы губ, седина. Если человеческое лицо можно уподобить полевым укреплениям, тоттмейстер Бергер держал оборону надежно и основательно, его порядком потрепанные артиллерией блиндажи оставались неприступны и не собирались выбрасывать белый флаг. Такие люди стареют медленно, неохотно.

- Значит, господин оберст перепугался? Перепугался мертвецов? – тоттмейстер Бергер улыбнулся. Улыбка получилась насмешливой, с кислинкой, - Они бы предпочли, чтоб ставка прислала им фойрмейстеров его императорского лейб-гвардейского полка? Фойрмейстеры куда приятней в работе, знаете ли.