- Вероятно, не знаю. У меня хватало забот сегодня.

Он и в самом деле потратил не один час, занимаясь делами взвода, прежде чем пришел к интенданту. В каждом отделении находилось дело для него. Кого-то отчитать, кого-то приободрить, другого научить… Хлопоты были мелкие, но отнимающие порядочно времени. В сущности, со всем этим могли справиться Клейн, Тоттлебен или Карл-Йохан, во многом разбиравшиеся в подобных мелочах лучше своего командира, так же как  опытный токарь лучше знает детали своего станка и его капризы,  чем начальник фабрики. Но Дирк взялся всякое поручение контролировать лично, добиваясь особенного, зачастую даже не требующегося, качества.

Он заставил Фриша начистить винтовку до такой степени, что ее блеск мог привлекать внимание вражеских дирижаблей. Лично прочитал Варге целую лекцию о положениях караульной службы. Устроил разнос Риттеру за оторванную пуговицу. В течение получаса заставил все третье отделение маршировать, добиваясь такой слаженности, как если бы тому предстояло пройтись на параде перед лицом самого кайзера.

Ефрейторы покорно терпели его присутствие, ничем не выражая своего недовольства этой внезапной муштрой, рядовые за его спиной крутили у виска пальцем. Разнесся даже слух, что французские лазутчики, с которыми дрался унтер-офицер Корф этой ночью, метким выстрелом серьезно повредили ему голову. На слухи Дирк внимания не обращал. Каждый офицер должен быть иногда въедлив до остервенения, чтоб отряд не распускался. Даже самый добрый отец иногда должен браться за ремень. Не для того, чтоб причинить боль любимому отпрыску, а для того, чтоб тот всегда помнил об этой возможности.

В то же время Дирк отдавал себе отчет в том, что вовсе не командирский долг заставил его провести столько времени среди подчиненных. Глупо лгать самому себе, особенно когда ложь эта сочится крупными каплями, как вода из поврежденного кожуха водяного охлаждения. Он просто не хотел возвращаться в штабной блиндаж «листьев» и искал всякую удобную причину, чтоб этого не делать. Там, в блиндаже, на импровизированной лежанке из куска брезента, лежал вытянувшийся бледный Крамер.

Мертвый Крамер. Который скоро откроет затуманенные глаза.

- Так что за крысы? – спросил Дирк у Брюннера.

Фельдфебель усмехнулся, не отрываясь от работы. Руки его сновали с удивительным проворством, говорил он или же молчал.

- Вы, наверно, не знаете… Вполне понимаю. Тоттмейстер Бергер вряд ли хочет, чтоб новость расползлась окрест. Такие новости – они, знаете ли, похлеще чумы будут. Чума, хе-хе… Каламбур, можно сказать. Только пахнет от него, как от… Что? Да, конечно. Гости к нам прибыли, господин унтер. Так-то. На «Мариенвагене», дюжина душ. Не видали? Ну еще бы, такие в дверь не позвонят… Напротив, укрылись где-то в тылу и ведут себя тихо, как мышки под полом. Кстати, даже домашние мыши не такие уж невинные зверушки, как многим кажется. Кто-то думает, что они годны только мешки точить да свечи грызть, а на деле… Был у меня один покойничек пару лет назад, смертельно раненный в бою за какую-то деревеньку. Оставили его сослуживцы в домике, да не заметили, что мыши там так и шныряют. А потом, когда тоттмейстер за какой-то надобностью этого бедолагу поднял… Смех и грех, сточили как головку сыра. Не солдат, а пугало, мяса на костях одни остатки, глаза нет, да и от лица мало что осталось. Я так тоттмейстеру и сказал, мол, делайте с ним что хотите, а я умываю руки. Господин Бергер, спасибо ему, вошел в положение. Сказал «От такого, пожалуй, больше вреда будет, чем пользы», и отправил его обратно…

- И что за гости прибыли к нам?

- Гости?

- Двенадцать душ на «Мариенвагене», - напомнил Дирк.

- О, простите, унтер. Впору самому себе голову конопатить, чтоб мысли не выскакивали… Тоттмейстеры. Можете поверить? Дюжина тоттмейстеров.