Видит бог, для Николая Михайловича Карамзина было бы полезнее, если бы Ростопчин своими заметками подтолкнул бы его к написанию «Писем русского путешественника», а не наоборот. Ибо тогда был бы шанс, что Карамзин взял бы на вооружение слова нашего героя: «Он объяснил свои чувства простым языком; но простое красноречие выразительно».

А сравните описания городов. Вот путешественник Карамзина приближается к Цюриху. «С отменным удовольствием подъезжал я к Цириху; с отменным удовольствием смотрел на его приятное местоположение, на ясное небо, на веселые окрестности, на светлое, зеркальное озеро и на красные его берега, где нежный Геснер рвал цветы для украшения пастухов и пастушек своих; где душа бессмертного Клопштока наполнялась великими идеями о священной любви к отечеству, которые после с диким величием излились в его “Германе”; где Бодмер собирал черты для картин своей “Ноахиды” и питался духом времен патриарших; где Виланд и Гете в сладостном упоении обнимались с музами и мечтали для потомства, где Фридрих Штолберг сквозь туман двадцати девяти веков видел в духе своем древнейшего из творцов греческих, певца богов и героев, седого старца Гомера, лаврами увенчанного и песнями своими восхищающего греческое юношество, – видел, внимал и в верном отзыве повторял песни его на языке тевтонов».

Что и говорить, за этими строчками видишь жадного до впечатлений, google-опытного путешественника, на подъезде к Цюриху уткнувшегося в iPad. Но во времена Карамзина переносных компьютеров точно не было. А потому от его сочинения веет пыльными справочниками и кабинетной затхлостью.

Насколько же ярче слова Федора Васильевича Ростопчина: «Город Цилинциг мал, дурен и ничего не заключает примечания достойного; в нем, так как и во всех немецких маленьких городах, лучшие строения – ратуша, кирка и почтмейстеров дом».

Не Карамзин, а Ростопчин почувствовал и предвосхитил русскую словесность. Только что приведенная цитата для нас, читателей XXI века, звучит так же современно, как, например, написанное Ильфом и Петровым. Сравните сами: «В уездном городе N было так много парикмахерских заведений и бюро похоронных процессий, что казалось, жители города рождаются лишь затем, чтобы побриться, остричься, освежить голову вежеталем и сразу же умереть».

Возникает вопрос, почему литературный стиль нашего героя стал таким простым, близким к обычной речи, но в то же время изящным? «А потому, – отвечают исследователи его творчества, начиная с Николая Саввича Тихонравова, – что Ростопчин не занимался литературой профессионально, по крайней мере, в период написания “Путешествия в Пруссию”», писал не для публики, а для себя».

По их мнению, парадокс заключался в том, что сочинение Федора Ростопчина стало значительным явлением русской литературы именно благодаря тому, что сам Ростопчин таковым его не считал. Он сочинял свои заметки, будучи свободным от литературных канонов, и избежал влияния сентиментализма и обязательности так называемого высокого слога при письме.

Но я позволю себе подвергнуть сомнению эту точку зрения. Федор Ростопчин был свободен от литературных канонов своего времени отнюдь не случайно. Он сознательно избегал витиеватого стиля. Достаточно еще раз внимательно перечитать «Путешествие в Пруссию», чтобы убедиться в этом. Обратимся еще раз к словам самого Ростопчина: «Он объяснял свои чувства простым языком; но простое красноречие выразительно. Риторика – то же, что богатое платье. На прекрасном теле все природное и чуждое искусства имеет сильное право трогать сердце и душу: украшенное и подделанное действуют над глазами и ушами».

По признанию нашего героя, сколь выразительной и страстной может быть простая речь, он понял, ознакомившись с письмами обитателей сумасшедшего дома, а также с записками приговоренного к казни солдата.