Марфа была после той исповеди шокирована.

Но только утром, после сна пришло настоящее осознание того кризиса, в котором оказалась вся их семья. И она, в том числе.

Внезапно Марфа… Алиса поняла, что очень вероятно больше никогда не увидит мужа. И что она теперь осталась одна с двумя детьми. А супруг ее сгинет где-то в дали от дома. И как ей дальше быть?

Деньги?

Если их не отберут, то ей его заработанных средств хватит до конца жизни. Тем более, что мануфактура ковровая — золотое дно и ее она сможет развивать самостоятельно. Да и сама по себе вотчина — доходное место и в состоянии себя прокормить и без мануфактуры.

Но это если это все не отберут.

А отобрать могут.

Государь, как Андрей сказывал, стремился, вслед за своим отцом и дедом всячески ограничивать крупные вотчины. Под которые подпадало графство. Тоже княжество Бельское года не прошло как прикрыл, конфисковав земли. А был там повод или нет — Бог весть. И если Царь так переживал из-за возросшего влияния мужа, то мог и прикрыть графство Шатское.

И что тогда?

Снова в нищету впадать? Жить как многие вдовы помещиков тут живут? Перебивая с хлеба на воду и питаясь лишь немногим лучше простых крестьян? Ужасная перспектива…

Но намного хуже оказалось другое.

Она становилась вдовой с двумя детьми. Что само по себе — малоприятное обстоятельство. И ладно бы дети. В эти годы к таким вещам относились проще. И родичи подсобят, наверное. Ведь Андрей им всем очень сильно помог, буквально вытащив из грязи. Беда не в этом. Ведь ей придется выходить замуж заново. Не удастся отсидеться. Брат выдаст.

За кого?

За местного. А это катастрофа!

Несмотря на то, что Алиса, как молодая кобылица брыкалась и вела себя иной раз совершенно несносно, отстаивая свои мнимые права, она была довольна мужем. Просто потому, что в этой эпохе ей лучше не найти. Из-за чего она по утру впала в жуткое уныние и практически отчаяние. Усугубленное жгучим чувством вины.

Он четко и ясно описал ей правила игры.

А она?

Вела себя как вздорный капризный подросток.

И вот теперь перед ее глазами замаячило разбитое корыто.

Беда!

Трагедия!

Катастрофа!

Поэтому Марфа плакала.

Она хотела бы что-то сделать, но было уже поздно. И все, что ей оставалось — молиться о том, чтобы муж вернулся живым. И не навлек при этом гнева Государя. Хоть кривой, хоть косой… главное — живой и не в опале, из которой они могли и не выбраться живыми…

Стук в дверь.

— Хозяйка. — тихонько произнесла служанка. — Петухи уже пропели.

— Хорошо, — невзрачно ответила Марфа каким-то мертвым голосом.

— С тобой все хорошо? Уж не захворала ли?

— Хорошо, — выдавила молодая женщина и не выдержав, всхлипнула.

— Ах ты ж, Господи. — тихонько произнесла служанка и, войдя в комнату с зажженной лампой, селя рядом. — По мужу тоскуешь?

— По мужу.

— Да ты поплачь, поплачь. Надо боль выплакать. А то как же с ней ходить?

— Не говори так! — вскинулась Марфа.

— Как? — не поняла служанка.

— Словно он умер.

— Да я что? Я ничего. Бабы просто болтают…

— ВОТ ПУСТЬ И ЗАТКНУТЬСЯ! ОН ВЫЖИВЕТ! — прорычала Марфа с прорезавшимся в голосе акцентом.

Служанка ошарашенно промолчала, не зная, что сказать.

— Лампу оставь и уходи. — После затянувшейся паузы произнесла жена воеводы, с тем же самым акцентом, который из-за чрезвычайного нервного волнения у нее никуда не уходил.

Служанка вышла.

А Марфа уткнулась лицом в подушку и продолжила реветь, испытывая жуткое чувство одиночество, тоски, бессилия и вины.