|
К его огромному удовольствию, разрешение было дано. Друзья позавтракали и выпили не одну, а две, три, четыре бутылки! После четвертой бутылки г-н де Босир был уже ярым роялистом. К счастью, в это время за ним пришли и повели на Гревскую площадь раньше, чем друзья успели откупорить пятую бутылку. Он сел в повозку с таким видом, словно это была триумфальная колесница, и снисходительно поглядывал на толпу, которой он готовил такой страшный сюрприз. У моста Парижской -Богоматери появления повозки ожидали женщина с ребенком. Господин де Босир узнал бедняжку Оливу, заливавшуюся слезами, и юного Туссена, который, увидев отца в руках жандармов, закричал: - Ну и правильно! За что он меня отлупил?.. Босир улыбнулся им с покровительственным видом и хотел было величественным жестом взмахнуть рукой, да руки-то были связаны у него за спиной! Ратушная площадь кишела людьми. Все знали, что осужденный был наказан за кражу в Тюильри; благодаря вывешенному протоколу судебного разбирательства были известны все обстоятельства этой кражи, и потому жалости к осужденному никто не питал. Вот почему когда повозка остановилась у позорного столба, охране пришлось туго: она едва сдерживала возмущенную толпу. Босир взирал на возбужденных зрителей, всем своим видом словно говоря: "Ну, сейчас вы увидите! Сейчас еще не то будет!" Когда его поставили к столбу, толпа загалдела еще громче; но как только наступил момент самой экзекуции, как только палач расстегнул осужденному рукав, оголил плечо и нагнулся, чтобы достать из печи раскаленное железо, произошло то, что всегда происходит в подобные минуты: перед величием правосудия все умолкли. Босир воспользовался затишьем и, собрав все силы, звучно, во весь голос гаркнул: - Да здравствует король! Да здравствуют пруссаки! Смерть нации! Хоть г-н де Босир и был готов к тому, что его слова вызовут шум, однако действительность превзошла все его ожидания: толпа не закричала - она взвыла. Все с оглушительным ревом устремились к столбу. На сей раз охрана была бессильна защитить г-на де Босира, цепь гвардейцев была прорвана, зрители затопили эшафот, палача сбросили с помоста, осужденного неведомо как сорвали со столба и потащили в этот всепожирающий муравейник, называемый толпой. Он, несомненно, был бы убит, затоптан, разорван в клочья, но, на его счастье, какой-то человек с перевязью бросился с крыльца ратуши туда, где творили расправу. Это был прокурор коммуны Манюэль. Он был наделен огромной человечностью, которую был вынужден порой скрывать в глубине своей души, однако она прорывалась наружу в минуты, подобные этой. Немалого труда стоило ему протолкаться к г-ну де Босиру; он простер над ним руку и громко заявил: - Именем закона запрещаю трогать этого человека! Народ не хотел повиноваться; Манюэль сорвал перевязь и, размахивая ею над толпой, закричал: - Ко мне, честные граждане! <В наши намерения отнюдь не входит прославлять Манюэля, далеко не самого безупречного деятеля революции: мы хотим быть беспристрастными. Вот как об этом происшествии рассказывает Мишле: "1 сентября на Гревской площади разыгралась отвратительная сцена. Приговоренному к позорному столбу вору, который, без сомнения, был пьян, вздумалось заорать: "Да здравствует король! Да здравствуют пруссаки! Смерть нации!" Его в то же мгновение сорвали с позорного столба и растерзали бы на части; прокурор коммуны Манюэль бросился в толпу, вырвал его из рук народа и спрятал в ратуше; однако самому Манюэлю угрожала смерть: он был вынужден обещать, что виновною будет судить народный суд. |
