|
Коммуна хотела выжить любой ценой: резня, то есть террор, была для этого вернейшим средством. Собрание отступило перед принятым за два дня до этого решением: оно отменило свой декрет. Тогда поднялся один из его членов. - Отменить ваш декрет недостаточно, - заявил он. - Третьего дня, когда вы его принимали, вы объявили, что коммуна имеет заслуги перед отечеством; похвала эта не совсем ясна, потому что однажды вы сможете сказать, что коммуна имеет, конечно, заслуги перед отечеством, однако такой-то или такой-то ее член к этой похвале отношения не имеет; и тогда этот член будет преследоваться законом. Значит, нужно сказать не коммуна, а представители коммуны. Собрание проголосовало, за то, что представители коммуны имеют заслуги перед отечеством. В то время, как Собрание голосовало, Робеспьер выступал в коммуне с длинной речью, в которой он говорил о том, что Собрание благодаря бесчестным маневрам губит общий совет народного доверия, что общему совету следует добровольно устраниться и прибегнуть к единственно возможному способу спасения народа: передать власть народу. Как всегда, Робеспьер был неясен и туманен в своих выражениях, но от этого было не легче. Передать власть народу; что же означает эта фраза? Значило ли это, что нужно подчиниться декрету Собрания и согласиться на новые выборы? Маловероятно! Значило ли это сложить с себя власть, объявив этим, что коммуна после событий 10 августа считает себя бессильной продолжать великое дело революции и поручает довершить начатое народу? Итак, поручить народу продолжать начатое 10 августа, продолжать безудержно, с преисполненным жаждой мщения сердцем означало одно - перерезать тех, кто сражался 10 августа против народа и с тех пор находился под стражей в парижских тюрьмах. Вот что случилось вечером 1 сентября; вот к чему приходят всегда, когда гроза носится в воздухе и чувствуется, что гром и молния вот-вот грянут. Глава 11 В НОЧЬ С 1 НА 2 СЕНТЯБРЯ 1 сентября в девять часов вечера служащий Жильбера - слово слуга было отменено как антиреспубликанское, - вошел к доктору в спальню со словами: - Гражданин Жильбер! Фиакр ждет у дверей. Жильбер надвинул шляпу на глаза, застегнул редингот на все пуговицы и собрался было выйти; однако на пороге квартиры он увидел завернувшегося в плащ господина в широкополой шляпе, скрывавшей лицо. Жильбер отступил: в темноте да еще в такое время кто угодно покажется врагом. - Это я, Жильбер, - доброжелательно молвил незнакомец. - Калиостро! - вскричал Жильбер. - Ну вот, вы забыли, что меня зовут не Калиостро, а барон Дзаноне! Правда, для вас, дорогой Жильбер, мое имя, так же как мое сердце, неизменно: для вас я всегда Джузеппе Бальзамо; во всяком случае, я надеюсь, что это именно так. - О да! - подтвердил Жильбер. - А доказательством служит то, что я как раз собирался отправиться к вам. - Так я и думал, - молвил Калиостро, - поэтому я и пришел: вы, должно быть, понимаете, что в такие дни, как сегодняшний, я не сделал бы того, что только что сделал господин де Робеспьер: уж я не уехал бы за город. - Я боялся, что не застану вас, и потому особенно рад вас видеть... Входите же, прошу вас, входите! - Итак, вот и я! Скажите, чего вам хочется? - спросил Калиостро, проходя вслед за Жильбером в самую дальнюю комнату доктора. т - Садитесь, учитель. Калиостро сел. |
